— По-моему… Кажется… В общем, она одинокая совсем… Родители умерли, с братом никаких отношений… — обреченно припомнил Игнат, а про себя добавил: «Один я у нее — такие вот дела».

— Хреново, — врач откинулся на коленкоровую спинку. — Вы все же, может, этого брата поищете? Не зверь же он — самому помирать когда-нибудь. Потому что, если без операции — то это… Хм…

— А именно? — тихо спросил Игнат, и прямо в этот момент вспомнил, что Маша сейчас лежит в темном холодильнике, туго завернутая в белую простыню.

Он застонал.

— А именно — ничего хорошего, — врач неправильно понял его стон, и голос немного помягчел. — Раны заживут, а вот способность мыслить не вернется. Двигательные функции восстановятся только те, за которые отвечают непораженные участки мозга. Какие точно — пока неизвестно, томография нужна — у нас томографа нет, конечно, — да и вообще это темное дело…

— И что… — голос Игната даже сел, потому что появилось странное ощущение надвигающегося цунами, от которого уже не убежишь. — Она так навсегда и останется в больнице?

— Кабы так… — доктор вздохнул. — Все равно выписать придется — у нас же койко-места и прочее… Вечно держать не сможем. Если родственники не объявятся и не заберут, то в интернат для инвалидов. Про это местечко врать не буду: коли на земле действительно бывают, так сказать… филиалы ада, что ли… то это один из них… Как наше государство к бесхозным инвалидам относится — это, надеюсь, объяснять не надо. Впрочем, долго они там не заживаются…

— Я найду ее брата, — не своим, но поразительно твердым голосом ответил теряющий чувство реальности Игнат.

Вся его жизнь до того дня была полна горечи, но понятна: даже для горя существуют, как ни странно, какие-то свои, веками сформировавшиеся правила. Уходит любимая жена — страдаешь и терзаешься; заболевает раком единственная дочь — молишься и титанически бьешься за ее жизнь до последней минуты; умирает она — рвешь волосы на себе дома и за гранью собственных сил сдерживаешь звериный вой на похоронах, а потом учишься жить заново, как учатся потерявшие обе ноги ходить на двух протезах, потому что прежней жизни, знаешь, не вернуть…

Первый день после Машиной смерти Игнат провел у остатков взорвавшегося дома, второй — в ободранном коридоре районной больницы, на третий, узнав у потрясенной всем совокупно случившимся директрисы данные Жениного паспорта, отправился на медленной электричке (машину забрала вынужденная в одиночку мотаться по скорбным организациям сестра, демонстративно прекратившая общение с братом) в Сосновый Бор, в паспортный стол, где, быстро и равнодушно дав привычную взятку, за полчаса узнал адрес предыдущей прописки Жени, а наутро четвертого отправился уже на метро в Веселый Поселок на поиски братца-Эдика… Плакать он снова разучился.

За те годы, что Женя не видала его, — а она рассказывала, что это было аж в восьмом классе, пред тем, как ее хитроумно выставили из родного дома, — брат мог сменить местожительство уже неоднократно — и в этом случае Игнат даже не представлял себе, что делать дальше. Но на его вопрос: «Не здесь ли проживает Эдуард Вадимович Зимин?», обращенный к представительной двери, из-за которой только что прозвучало достаточно дружелюбное «Кто?», дверь простодушно распахнулась, явив в проеме молодую женщину настолько красивую собой, что даже у смертельно раненного в душу Игната в этой самой душе что-то перевернулось: бывает же все-таки в мире совершенство!

— Так он днем всегда на работе… — да, Игнат напрочь позабыл за эти дни, что люди запросто ходят еще на какую-то работу и вообще живут, как будто ничего не случилось. — Может, передать ему что-нибудь?

— Да, если можно… — пробормотал он, инстинктивно смущенный перед сиянием такой красоты.

А она как будто и не подозревала о своем сокрушительном действии на мужчин: привычно откинула со лба меднокудрую прядь, ласково глянула глазами цвета чистейшего изумруда из каких-нибудь индийских копей, плавно отвела молочного цвета руку идеальной формы:

— Так заходите, холодно же… — и он пошел за ней следом, как загипнотизированный.

Люди в этой двухкомнатной квартире жили в явном и стабильном достатке. Интерьер разрабатывал хотя и не нанятый дизайнер, но человек с незаурядным и развитым в нужном направлении вкусом. Все для отделки этого дома приобретено было в ближайшем строительном супермаркете, но выбрано с нестандартным подходом, в результате чего квартира резко отличалась от других подобных, обычно выдержанных в традиционно светло-бежевых безликих тонах. Кухня, в которую женщина привела Игната, напоминала весело раскрашенное пасхальное яичко («Господи, Великий же Пост идет!!!» — вломило ему в голову при этой ассоциации). Желто-синий, причудливо узорный кафель дополняли изящные шторы с рисунком из переплетенных золотистых тюльпанов и лиловых ирисов. Почему-то Игнат понял, что никогда этого не забудет.

— Я пришел сказать, что родная сестра Эдуарда умирает, — сообщил он сразу же, чтобы исключить любое недопонимание с самого начала. — А моя собственная дочь только что умерла.

Женщина ахнула и перекрестилась на тот угол, где во всех таких кухоньках обычно находится телевизор, — у нее там висела небольшая современная икона Божьей Матери «Владимирская». И Оля стала вторым человеком после Жени, которому он тоже все рассказал, — на этот раз и про нечеловеческие отношения с Женей тоже. Утаил только первую свою мысль после осознания катастрофы — тут уж язык сам к нёбу прирос. Интересно, в каких выражениях такое на исповеди следует оформлять… Простенько так назвать: «зложелательство» — и далее, по списочку: «курение, смотрение телевизора»… Ах, мило… Нет, действительно надо вешаться…

— И вы… Накануне похорон дочки… девочки… Нашли нас, чтобы спасти почти чужую вам женщину… Игнат Андреевич, вы… вы… — Оля не отрываясь смотрела ему в глаза и не находила слов.

— … скотина, — честно подсказал ей Игнат.

Она разрыдалась, как взорвалась, — без всякой подготовки в виде дрожаний и всхлипываний. Просто закричала, закрыв мгновенно ставшее мокрым лицо руками, и кинулась к окну. Сквозь рыдания прорывалось:

— Я бы сказала… сказала… Если б не знала, что этого нельзя… говорить живому человеку, пока, пока… пока он не умер… Сказала бы… святой, сказала бы… А нельзя, нельзя…

«Сама ты святая — так из-за чужого горя плакать, да и вообще постороннего мужика в дом пускать», — тяжело подумал Игнат, а вслух вдруг сказал:

— Хотите, я вам считалочку скажу, ее Маша сочинила? — и, закрыв глаза, прочел:

Пояснил:

— Это как раз сегодня, — а потом коротко и страшно хохотнул.

Оля оказалась рядом с ним в тот же миг — он только потом понял, что упала перед его табуреткой на колени:

— Игнат Андреевич, Игнат Андреевич! Вы только с ума сейчас не сойдите! — забормотала она, тормоша его без всякого стеснения. — Я понимаю, что это сейчас очень просто, и может быть даже — нужно... То есть, легче… Но только не сходите… Потому что это нужно — вам… И легче — тоже вам… А нельзя — как вам, надо — как другим… А другим — не надо… Другим нужны — вы… Игнат Андреевич, не сходите сейчас с ума, слышите?!

Он слышал, но остановиться не мог — и так бы, наверно, и скатился куда-нибудь в притягательную бездну, ускоряясь с каждой секундой, если бы им обоим на голову не обрушился гром дверного звонка.

Оля вздрогнула:

— Это Эдик. Он на обед пришел, — и стремглав кинулась в прихожую, не забыв, однако, плотно прикрыть за собой дверь.

Впрочем, Игнат и не вслушивался особо в ее быстрый-быстрый тихий говорок и ответное бурчание мужского голоса. Он знал, что Оля дает ему время придти в себя и, кроме того, избавляет от необходимости мучительного повторного рассказа. В конце концов, это ведь ее муж, и она, конечно, имеет к нему какие-то свои безошибочные подходы. Дверь открылась нескоро, минут через пять — и впустила в кухню ухоженного, благоухающего недешевым парфюмом мужчину в безупречно сидящем костюме дивного серо-переливчатого материала. Он скупо поздоровался, но руки не протянул — вероятно, блюдя в этом отношении какой-то личный строгий отбор, — и безгалстучный Игнат, сторонник удобных свитеров, не попадал в разряд счастливцев, удостаиваемых Эдуардова рукопожатия. Как ни притупило горе общее восприятие мира у Игната, — но он не мог не заметить необычайной неподвижности лица этого человека — это была просто маска какая-то — и полной непроницаемости неопределенно-темных глаз. Эдуард Вадимович неторопливо, по-хозяйски уселся напротив гостя и выложил на стол крупные уверенные кисти — одна на другую. Случайно глянув на них, Игнат вдруг понял безоговорочно: денег не даст, все хлопоты были напрасны, и мордобой, учиненный ему Ариадной, — справедлив вдвойне. Потому что этот мужчина делал себе маникюр — элегантный мужской маникюр с идеально удаленной кутикулой и бесцветным лаком. Он, несомненно, был дельным человеком — но рассчитывать хотя бы на минимальное сочувствие в таких случаях не приходится… Оля садиться не стала — а прислонилась к раковине, беспокойно перебегая глазами с одного мужского лица на другое.