Ноябрь в том году завернул снежный — и Женино подростковое мышиное в черную клеточку пальтецо, из тех, что четверть века спустя будут донашивать постперестроечные старушки, мгновенно прохватило промозглым холодом насквозь. Уютные пуховики с капюшонами, единственно пригодные на такие случаи, до ватиново-драповой России еще не добрались, поэтому и уши под вязаной шапочкой немедленно заболели от ветра. Она быстрым шагом шла к метро «Проспект Большевиков», намереваясь отправиться на Невский проспект и отпраздновать первую маленькую победу в любимой «Сифонной» — так не избалованные роскошью ленинградцы называли в восьмидесятых полуподвальное кафе-мороженое на Невском, неподалеку от Садовой, где не нужно было стоять за ста граммами пломбира в длинной раздраженной очереди, а лакомство приносили в вазочках элегантные официантки, и заказ почти всегда включал в себя важный пузатый сифон со вкусной шипучкой… Демократы то кафе истребили, как и многое другое из того, что было дорого не ей одной, — и это тоже ставила Женя им в строку… Но что-то не позволяло сердцу уняться до нормального здорового ритма, зудело в нем назойливым вопросом… «Почему она так спокойно со мной говорила? После такого письма — почему так спокойно?!». Только тут она впервые в восьмидесятых годах ощутила острую нехватку мобильного телефона в кармане…

Оставшиеся сто метров до метро Женя пробежала бегом, на лету вспоминая, как в эти годы платили в телефонах-автоматах: кажется, еще «двушками»… Или уже можно было две отдельные копейки кидать? Когда подбежала к кабинке, обнаружила в кармане и то, и другое, а номер, как оказалось, исчез из памяти намертво. Светкин помнила, а свой — хоть убей… Зажмурила глаза, руками стиснула виски, прошептала первые три цифры, такие же, как во всем доме: «588…» — а четыре остальные вдруг выпрыгнули сами, словно сидели где-то наготове и только ждали сигнала. Гудки тянулись с мучительно редкими интервалами… «Скорей, скорей… Возьми трубку… Ну возьми же… Я должна знать точно… Должна… Бери!» — заклинала она, и в трубке щелкнуло.

— Алё, — мамин голос был олимпийски спокоен.

— Мама, пожалуйста… — горячечно забормотала Женя, косясь на любопытную тетку, назойливо переминавшуюся возле будки и бесцеремонно слушавшую чужой разговор. — Ты действительно все правильно поняла в этом письме?

— В каком еще письме? Говори внятно, мне некогда, — нетерпеливо отозвалась мать.

— В том, из пудреницы! — холодея, выкрикнула дочь, уже понимая, что катастрофа вот-вот свершится. — Ты что, пудреницу свою со среды не открывала?! Красную, фирмы «Дзинтарс»?!

— Что ты мелешь? Пудреница и письмо — что тут общего? Вы что там у Светки делаете? Выпиваете, что ли? Женя, я тебе много раз говорила, что…

Женя обомлела только на секунду и заревела так, что тетка у будки вздрогнула и отскочила:

— Открой пудреницу!! Открой сейчас же!!! Там письмо, прочти его!!! Немедленно!!

— Да выбросила я ее… Как раз в среду прямо с утра. У нас на работе новую пудру «Ланком» с запасным блоком одна принесла продавать… Всего пятнадцать просила, а в магазине двенадцать стоит, да ведь не достать же… Я чуть не с руками оторвала, мне случайно первой предложили… А старую выбросила сразу же, так что новой уже пудрилась… Да чего ты там вопишь-то? В лагерь, что ли, все-таки надумала ехать? Не понимаю ничего…

— В какой лагерь? — в свою очередь сипло удивилась Женя.

— Здрасьте! А утром ты мне истерику из-за чего закатила? Чего умоляла не делать? Ты что там, вообще, спятила, что ли, со своей Светкой? Смотри, добьешься, что я тебе запрещу к ней таскаться! Знаем мы всех этих артистов: сами спиваются и детей спаивают… А ну говори, чем вы там занимаетесь с этой потаскушкой малолетней?!

Женя молчала, дрожа с головы до ног. Она вдруг вспомнила краткий эпизод в той еще жизни, действительно имевший место где-то перед теми самыми каникулами. Мать собралась отправить ее на следующие — новогодние — в детский спортивный лагерь, ужасно не понравившийся Жене по прошлогоднему заезду сырым постельным бельем в огромной ледяной спальне и буквально помоечной кормежкой. Она настойчиво умоляла мать не посылать ее туда больше, но вмешался отчим, разругавший жену за потакание детским капризам и грубо настаивавший на том, чтобы падчерица ехала «без фокусов». Когда он вышел, маленькая Женя со слезами умоляла мать не слушать мужа и вырвала обещание «подумать и решить недели через две». Эти несчастные недели, кажется, как раз и истекли сегодня, и мать закономерно подумала, что девчонка, выждав положенный срок, опять принялась за свои нудные упрашивания… А мамино невеселое настроение последние три дня объяснялось, наверное, проще некуда: четыре недели беременности принесли с собой закономерный токсикоз…

— Чего молчишь? — раздалось в ухе. — Язык проглотила? Ладно, вечером разберемся… — и мамина трубка была яростно брошена, а Женя тупо стояла, пялясь на свою, исходившую короткими издевательскими гудками…

В дверь сразу заколотили:

— Сколько можно, девочка? Ты не одна здесь — очередь, между прочим, ждет!

Слышать «ты» по отношению к себе было не привыкать, но вот обращение «девочка» вместо «тетка»… Широко распахнув тяжеленную дверь, Женя выбросилась из телефонной кабинки, как прыгают с парашютом из кабины горящего самолета… Она добежала за семь минут и не стала ждать лифта. Дыхание почти не сбилось, хотя задумываться над этим не было времени. У двери она с минуту припадочно шарила по карманам, трясла подкладку пальтишка — и не находила ключей… Конечно. Они остались в кармашке школьной сумки, где она всегда их в детстве носила, а заперла за ней мама — полчаса назад… Но как ни билась Женя всем телом в дверь, почти что вынеся ее вместе с коробкой, как ни терзала воздух сумасшедшим рычанием советского звонка, как ни захлебывалась небывалыми, сокрушительными рыданиями — ей уже никто не открыл.

Победительного шествия по жизни не получилось. Правда, удалось отстоять две вещи — зато самые важные: профессию и комнату. Это у Жени вышло одним ударом, через несколько месяцев после похорон, когда, по ее расчетам, мачеха уже должна была появиться в квартире со дня на день. Церемониться с негодяем она с самого начала не собиралась, поэтому, войдя утром в соседнюю комнату, произнесла краткую, но внушительную речь, наполовину заимствованную из прочитанного здесь и там, но должное впечатление произведшую:

— Вот что, уважаемый. Выслушать вам меня придется, как ни крутитесь. Планы ваши по вышвыриванию меня из собственной квартиры мне известны досконально. Так вот, учтите, прописать меня в развалинах вы со своей сожительницей не сумеете — никакого согласия ни на какие удочерения я не дам. Будете угрожать — заявлю в РОНО и в милицию: права свои я прекрасно знаю. Детским домом мне не тоже грозите: в этом случае ленинградская прописка все равно остается за мной, что вы и без меня знаете. Метрику мою не ищите, она спрятана так, что не достанете. Вы такая сволочь, что можете попытаться устроить мне несчастный случай. Воля ваша, но знайте, что я оставила в надежном месте письмо, которое вскроют после моей смерти, — и вы рискуете сменить освободившуюся комнату на камеру. На дуре из Нижнего Тагила с пропиской в Сосновом Бору женитесь, если охота есть, но знайте, что вдвоем околпачить меня не получится: я никогда не поверю ни одному вашему слову, потому что знаю, что вы мерзавец, и цель у вас одна. Комнатой моей пользуйтесь, что делать, — но только до моих восемнадцати, то есть чуть больше трех лет, понятно? Как только закончу восемь классов и получу свидетельство, поступлю в училище, а в общежитие уж пристроюсь как-нибудь. На следующий день после своего совершеннолетия я подам в суд на раздел лицевого счета и размен. Права свои я знаю, так что рыпаться не пытайтесь, со мной вам все равно не тягаться — руки коротки…

Не успевший опомниться отчим, в начале Жениного сольного выступления еще пытавшийся вставить петушистое: «Но-но! Ты с кем говоришь, соплюха?!», к концу совершенно сник и явно растерялся, вовсе не грозно бубня что-то на тему «И не на таких управу находили» и «Ты еще у меня узнаешь, что почем», — но в целом наглядно продемонстрировал верность старой русской поговорки: «Молодец — на овец, а на молодца — и сам овца»… Молодую супругу он, к счастью, в дом так и не привел: отпала необходимость в новой ласковой маме для несчастных сироток…