Оба не знали, что практически одновременно почти такой же случай произошел с двумя незадачливыми парашютистами в Австралии. Там обошлось без серьезных последствий, поэтому виноватых и не искали. А в Советском Союзе виноват был именно Михаил — и никто другой, но, поскольку он-то и пострадал по-настоящему, с него сурово не спрашивали…

Он сделал то, что не пристало и новичку, нарушил одну из наипервейших заповедей парашютиста: никогда не хвататься за кольцо, если под тобой кто-то есть. Но, охваченный совсем не тем волнением, какое предполагалось во время прыжка, он непроизвольно раскрылся, находясь прямо над Тамарой, — и, не зная об этом, она в ту же секунду раскрылась тоже… Ее купол с размаху ударил в еще раскоряченного лягушкой Михаила, и он своим телом смял его, перекрутив стропы, а сам, от неожиданности и довольно сильного удара соскользнув с мятого купола, повис без движения, как отпущенная кукольником марионетка. Два парашюта спутались, закрутившись друг о друга намертво. Волей сорванца-случая Михаил застрял чуть ниже Тамары, попавшей в стропы, как в сети. Нескончаемо долгие минуты, что один парашют на двоих кое-как нес их к уже не гостеприимной и ласковой, а ощетинившейся тысячами острых камней беспощадной земле, он из тумана полуобморока беспомощно смотрел прямо перед собой на ее затертую меж тугих строп почерневшую руку, лишенную перчатки, а чуть выше видел сначала женское мученическое лицо, а потом — уже страдальческий оскал жестоко убиваемого хищника… И ни одного звука кругом… Потом страшный, потрясающий удар, во время которого он отчетливо услышал треск собственных костей, — и все надолго для него погасло…

В Универе пришлось брать академку перед самым дипломом — ну, да это была наименьшая из всех неприятностей, хотя и говорили вокруг, что повезло им обоим сказочно: Михаил отделался несколькими некритичными переломами — ребра без смещения плюс три конечности из четырех — а позвоночник и череп парадоксально не пострадали совсем. Тамара же и вовсе, как ему ребята из клуба рассказали в больнице, родилась в рубашке: в гипсе только одна рука, полтела — сплошной синяк, но зато этим и кончилось, через неделю уж домой обещают выписать… Он шепотом простонал: «Все». После такого, навечно во все анналы аэроклуба вошедшего полета, к ней путь-дорога заказана… И действительно, Тамару ему так больше увидеть в жизни и не пришлось.

Другие, гораздо более насущные заботы отодвинули на задний план так и не успевшие начаться терзания несостоявшейся любви. Сначала боль была, как искренне считал Михаил, адская. Когда на короткие минуты удавалось забыться тонким, как медицинская марля, сном, ему снилось, что на него напала и рвет на куски свора бродячих псов. Он отчетливо видел хищные окровавленные пасти, терзающие в грязи откушенные куски его увечных конечностей, корчился среди рыка и воя — и просыпался с тем, чтобы встретиться наяву с грызущей, рвущей, выкручивающей, тянущей, выматывающей болью везде. Она была как живое существо без сердца, без разума — недоступное мольбам, не падкое на взятки, да и дать их было нечем. Делала, помнится, старая одышливая медсестра какие-то редкие уколы, притуплявшие страдания на некоторое, очень незначительное время, — и опять то бешеные собаки в мучительном полусне, то невидимая многоглавая гидра, впивавшаяся в него зубами, клешнями и когтями наяву… Кто мог бы облегчить его страдания? Уже лет десять как умершая мать — но не докричаться теперь до нее, не дохрипеться… Отец приходил в больницу после работы и сурово, нарочито «по-мужски» пытался взбодрить, убеждал «держаться», порываясь даже похлопать по плечу, — правда, хватало ума отдернуть вовремя руку, когда натыкался на отчаянный взгляд обездвиженного сына.

Но однажды, как солнечный зайчик в склепе заживо замурованного, появилась красавица Жанна, дочь отцовского товарища по рыбалке, — Михаил видел ее несколько раз, когда в добровольно-принудительном порядке мужики мобилизовывали летом обоих подросших чад для береговых нужд, — а может, и в тайной надежде на то, что те вдруг возьмут — и друг дружке понравятся. Жанна не понравиться не могла: высокая, грудастая блондинка со спокойными карими глазами и медлительной речью, она могла бы, конечно, украсить собой к тому времени уже внушительную Михайлову коллекцию, но под ободряюще-благожелательными взглядами обоих отцов сама мысль о каком-либо ухаживании не могла даже мимоходом сверкнуть у юного ловеласа в голове. Еще бы: тут и слезть с нее не успеешь, как марш Мендельсона заиграет!

Но, когда открылась обшарпанная палатная дверь и в проеме показалось знакомое, приятное и, главное, по-человечески сочувствующее лицо, Михаил обрадовался ему несказанно, точно только эту чудную девушку и ждал в своей жизни, только из ее рук чаял принять облегчение. И оно пришло.

— Бо-оже мой, что же они с тобой здесь делают! — простонала Жанна с порога и, склонившись над его пытошным ложем, добавила шепотом те самые слова, что героические медсестры говорили под пулями смертельно раненным бойцам: — Сейчас, сейчас, потерпи, миленький…

И он поверил, что скоро его вынесут из боя, уймут так измотавшую его боль — да хотя бы просто дадут напиться и вытрут пот и грязь с испариной покрытого лба…

Она обтирала его влажными салфетками, пропитанными чем-то неуловимо душистым. Она с ложки поила его настоящим, золотым и ароматным, а не серым больничным бульоном. Она без всякой брезгливости выносила из-под него вонючее железное судно. А когда дело медленно и со скрипом повернуло на улучшение, то чесала принесенной спицей нестерпимо зудевшую кожу под гипсом, в залитом солнцем коридоре учила его ходить на костылях, подставляя мягкое надежное плечо, если он лишался последних сил, и, ни на секунду не возроптав, волокла в палату на себе, когда, позволяя себе вполне законный каприз выздоравливающего, он заявлял, что больше не может пошевелиться.

— Женись, дурак. Как за каменной стеной за ней будешь, — без всяких обиняков порекомендовал ему в палате матерый мужик с пробитой было, но быстро, как на боевом коте, заживавшей башкой.

Остальные зареготали, а Михаил озлобился и на следующий день встретил Жанну нарочито грубым:

— Приперлась?

Но она не обиделась, даже лицом не потемнела — и, все так же ясно глядя ему в глаза, начала, как ни в чем не бывало, спокойно рассказывать о каких-то своих студенческих пустяках…

Они расписались, на радость обоим своим рыбакам, вскоре после больничных мытарств, и ровно через девять приятных месяцев, жарким чернобыльским летом Жанна без всяких мучений, легко и радостно подарила ему их первенца-наследника, отличного розового сына Вовку, а еще через полтора года точно так же, словно между делом, родила такую же крепкую дочку Катеньку.

Жанна оказалась из той, лет сто назад цены не имевшей породы женщин с экстатически-первобытным взглядом, для которых животное материнство является болезненной целью, на пути к которой до кровожадности жестоко сметаются все остальные человеческие чувства и стремления, включая сюда и любую другую любовь, кроме той, что жадно направлена на потомство. Роль мужа при одержимой великой целью жене походя низводится сначала до осеменителя, а потом — до вечно понукаемого добытчика и, по совместительству, исполнителя традиционно тяжелых и грязных работ. Сопротивляться такой жене невозможно в принципе, потому что все ее действия освящены вековой правотой создательницы и хранительницы очага — обязанность уважать ее доводится порой до культа, и спасения нет. По природе своей Жанна могла и хотела приносить ежегодный здоровый приплод, потому что обладала замечательной ветхозаветной способностью зачинать при каждом супружеском соитии, в любой день, попирая самые тщательные предосторожности, — а в суровые девяностые растить и двоих считалось делом неподъемным. Рыдая, она ходила на аборты по четыре раза в год, истерически обвиняя мужа, мужа, мужа, и только его, — и, в конце концов, Михаил стал попросту бояться торжественного супружеского ложа. Впрочем, Жанна и не настаивала: бесцельные сопряжения, не имеющие перспективы вновь наполнить младенческим теплом вечно тоскующие руки, не имели для нее ровно никакой самостоятельной цены.