— Не ел, тёть Люб, — признался Саня.
— Та я так и думала. Там в холодильнике котлеты, мои, домашние. Разогреешь.
Кувалда обошёл приёмную по периметру, обнюхал скамью и ноги хозяйки Муси, тут же поджавшей их под себя, и лёг у двери, мордой к улице. Саня сел рядом с ним на корточки и что-то зашептал ему в ухо.
Смолина вышла из процедурной без халата, в свитере, с картой Муси в руке. По тому, как она держала карту, прижимая её к груди, я понял, что новости у неё нехорошие.
— Капельницу она перенесла нормально, — начала Смолина. — Ядро после неё поднялось, к семи было почти в норме. Я уже обрадовалась. В восемь оно снова пошло вниз, и сейчас там то же, что было днём. Может, даже холоднее. Я вам не звонила, потому что прямой угрозы нет, а вы были заняты.
— Спасибо, — кивнул я. — Значит, то, что её охлаждает, продолжает действовать. Капельница его просто перебила на время.
Я подсел на скамью к хозяйке. И обратился к ней:
— Расскажите мне, пожалуйста, чем вы её кормите. Подробно. И всё, что она получала за последний месяц, вообще всё, включая витамины и добавки.
— Да чем кормлю, — растерялась она. — Паштет кошачий, «Мурлыка», она другого не ест. Курочку варю. Рыбку не даю, мне говорили, нельзя. Витаминов никаких. Она же у меня никогда ничем не болела, доктор, двенадцать лет…
— Может быть, что-то новое в доме? Средство от блох, новый порошок для стирки, цветы?
— Ничего нового, — она подумала. — Ничего. Разве что чай.
Смолина подняла голову от карты.
— Какой чай? — спросил я.
— Укрепляющий, — сказала хозяйка. — Для Ядра. У меня давно лежал, мне его давно дали, бесплатно. Тогда по домам ходили девочки из клиники, через дорогу у вас тут была клиника, такая красивая, зелёная. Раздавали пробники, по пачке в одни руки. Я положила в шкаф и забыла. А на той неделе стала убираться, нашла. Там написано, «для укрепления Ядра питомца и гармонии с хозяином». Мусенька же старенькая уже, вот я и подумала. Стала ей в водичку добавлять, по ложечке. И сама пью, он вкусный, клубникой пахнет.
— С какого дня добавляете?
— С прошлого понедельника.
Восемь дней. Кошка перестала есть три дня назад, а хозяйка забеспокоилась только сегодня, хотя гладила её каждый вечер и видела каждый день.
Чай «Здорового Ядра» я помнил хорошо, с того месяца, когда клиника напротив чуть не утопила нас в долгах. Каркаде с клубничным ароматизатором, аналоги окситоцина и мелатонина, а поверх всего эфирный ингибитор «Молчун-4», от которого хозяин переставал чувствовать, что с его зверем что-то не так. Анализ мы тогда делали в «ХимЭкспрессе», за свои деньги, и Ксюша там представлялась сотрудницей санэпидемстанции. Хозяевам эта дрянь глушила чутьё, а у кошки, которая восемь дней пила её из миски, ингибитор пережал каналы Ядра, и Ядро остывало, сколько бы глюкозы я в него ни вливал.
— Екатерина Андреевна, — сказал я. — Магнезия в процедурной есть?
— Сульфат магния, двадцать пять процентов, — сразу ответила Смолина. — В ампулах.
— И настойку пустырника, из аптечки, которая для людей. Любовь Степановна держит её для нервных хозяев.
— Держу, — отозвалась Любовь Степановна из-за стойки. — Шоб они мне тут в обмороки не падали.
Смолина посмотрела на меня. Связи между пустырником, магнезией и остывшим Ядром она не видела, но вопросов задавать не стала, только обронила:
— Сейчас.
— «Молчун-4» распадается при контакте с магнезией и экстрактом пустырника, — объяснил я, поднимаясь. — Быстро, за минуты. Зверя немного потошнит минут пятнадцать, и всё. Это ингибитор, он в том чае. Я этот чай разбирал по компонентам, когда клиника напротив ещё работала.
— Его тогда изъяли? — спросила Смолина уже от двери.
— Клинику закрыли, — сказал я. — А по домам он остался. Вот, нашёлся.
— Так его же бесплатно давали, доктор, — хозяйка Муси прижала к себе пустую переноску. — Из клиники. Девочки из клиники, я бы у кого попало не взяла. Там же написано было, для укрепления…
— Давали, — согласился я. — Той клиники больше нет, а чай, как видите, остался. Сейчас это неважно. Важно, что Муся его пила восемь дней, а не год.
Муся лежала в боксе на подогретом коврике, с катетером в лапе. Она открыла один жёлтый глаз, посмотрела на меня и снова его закрыла.
«…опять ты… холодно… всё равно холодно…»
Я дважды пересчитал дозу на бумажке, на её четыре с половиной килограмма. Смолина медленно ввела магнезию в катетер, по моей команде, а пустырник, разбавленный водой, я сам закапал Мусе за щёку из шприца без иглы. Муся проглотила, скривилась, и через несколько минут её коротко стошнило на пелёнку, жёлтой водой. Смолина убрала пелёнку и подложила свежую.
Я положил обе ладони ей на бока.
Ядро под ними билось так же редко и вяло, как днём. Ингибитор распался, но каналы, восемь дней работавшие вполсилы, не могли разогнаться сами по себе: им требовалось тепло, чтобы вспомнить, как его вырабатывать. Я закрыл глаза и стал толкать.
Кувалде три часа назад я толкал спокойствие, а Мусе нужно было ровное тепло без рывков. Какое-то время каналы под ладонями брали тепло и ничего не отдавали, а затем Ядро забилось чаще, и с каждым новым ударом от него расходилась собственная слабая волна.
«…теплее… теплее… не убирай… ещё…»
Я не убирал рук минут двадцать, а может, и дольше. Когда я открыл глаза, Муся лежала на боку, вытянувшись во всю длину, и мурлыкала, а у меня затекли обе руки до плеч и плыло перед глазами.
— Ядро в норме, — сказала Смолина, отнимая от Муси браслет. — Даже чуть выше, чем утром у здоровой кошки. Михаил Алексеевич, сядьте.
Я сел на табурет: стоять я уже не мог. Смолина посмотрела на мои руки, мелко дрожавшие на коленях, и ничего не сказала. Налив из бутыли стакан воды, она сунула его мне в ладонь и придержала своей рукой, пока я не сжал пальцы.
— Пейте, — отрезала она. — На вас лица нет.
Я сделал несколько глотков.
В дверях бокса возник Саня с тарелкой котлет и куском хлеба.
— Мих, поешь, — протянул он мне тарелку. — Тётя Люба велела. Сказала, если ты не съешь, она меня до утра будет шо-шокать.
Котлеты у Любови Степановны были с чесноком, и я съел две подряд, стоя у бокса, а третью доел Саня, за которым следом пришёл Кувалда.
Хозяйку Муси я отправил домой на такси, за счёт клиники, потому что на её лице было написано, что сама она до дома не дойдёт. Мусю оставили на ночь.
— Чай выбросьте, — сказал я ей на крыльце. — Весь, вместе с пачкой. И сами больше не пейте. Завтра к обеду приезжайте, отдадим вам Мусю, а заодно и вас послушаю, как вы себя чувствуете без этого чая.
— Доктор, — она взяла меня за рукав. — Я же её сама. Сама, своими руками ей в водичку…
— Вы её сами сюда и привезли, — сказал я. — Своими руками. Езжайте домой, Муся спит.
К одиннадцати в клинике стало тихо. Смолина уехала, Любовь Степановна за ней, перед уходом трижды проверив, выключен ли чайник, и вручив Сане ключи с таким подробным инструктажем, что тот под конец повторял его за ней вслух.
Саня устроил себе пост на диванчике в приёмной, откуда было видно входную дверь и коридор к стационару, а Кувалда лёг у его ног на коврик для обуви и сразу уснул.
Дойдя до стационара, я сел на пол у батареи и достал телефон.
Олеся писала дважды. В семь: «Ты где?» В девять: «Миш, я не сплю, если что». Я долго смотрел на эти два сообщения. Вечером мы собирались договорить про миллион и Сенклера, а заодно решить, когда поедем к родителям есть мамин пирог. Ни один из этих разговоров у меня в голове сейчас не помещался.
«Олесь, сегодня не договорим, — написал я. — Саню забирали в полицию, уже выпустили. Кувалда теперь по документам наш. Я в клинике, спать буду тут. Завтра всё расскажу, честно».
Ответ пришёл через минуту.
«Поешь там что-нибудь. Шторм у двери лежит, тебя ждёт. Завтра так завтра».
Я убрал телефон и посмотрел на плед.
Пуховик лежал на своём пледе у батареи, в полуметре от меня, мордой к стене. С той минуты, как я вошёл, он ни разу не повернулся, хотя оба уха развернул ко мне сразу и так и держал. Последний раз он ложился мордой к стене, когда я уезжал в Броды и не взял его с собой. С тех пор я съездил в Броды ещё не раз, и всё без него.
