Я попросил таксиста подождать пять минут, оставил Кувалду на полу у заднего сиденья и поднялся на крыльцо.

— Добрый вечер, — сказал я. — Мы виделись. Я из клиники.

— Видел, — ловец кивнул на машину. — Это он у вас там?

— Он. Лежит на полу между сиденьями и спит. Таксист его боится куда больше, чем он таксиста.

Павел вытянул шею, заглядывая в заднее окно, и присвистнул.

— Забрали, значит, — сказал он. — У Григорьича. Сами?

— Сам, — согласился я. — Под расписку.

— Ну даёте, — пробормотал Павел и снова затянулся. — Его ж из машины вчетвером выгружали.

Я посмотрел на его левую руку. Бинт на тыльной стороне подмок уже насквозь, розовое пятно расползлось на полкисти, а пальцы ниже бинта были отёчные, с глянцем.

— Это у вас откуда? — спросил я.

Он поднял руку и с удивлением посмотрел на неё.

— Это? Это утром. Во дворе на Химиков один дворовой хватанул, когда в петлю заводили. Мелочи. Работа такая.

— Покажите, — сказал я. — У меня в сумке всё есть. Две минуты.

— Да ну, — отмахнулся он. — Заживёт. На мне всё заживает.

— У вас пальцы отекают, — сказал я. — Это значит, что заживать оно передумало. Сутки, и будете ходить к хирургу каждый день, а там вскроют и будут чистить. Две минуты.

Павел посмотрел на свои пальцы, пожал плечами и положил окурок на перила.

— Ну давайте, раз доктор.

Усадив его на ступеньку под фонарём, я открыл сумку и размотал бинт. Под бинтом оказались два прокола от клыков у основания большого пальца, с припухшими красными краями, и рваная ссадина поперёк тыльной стороны кисти.

Промывали это, судя по всему, водой из-под крана. Я промыл раны хлоргексидином из шприца, под давлением, вычищая проколы, а потом наложил повязку с мазью и плотно забинтовал кисть до запястья. Павел сидел смирно и смотрел, как я работаю.

— Завтра с утра к хирургу, — сказал я, затягивая узел. — В травмпункт. Покажете, скажете, что укус собаки. Пусть решат насчёт антибиотика. И от бешенства уколы, если собака безнадзорная и её не нашли.

— Нашли, — сказал Павел. — У Григорьича сидит. Чипованная оказалась, хозяйка завтра приедет.

— Тогда пусть хозяйка справку о прививке покажет. Тоже вариант.

Павел пошевелил пальцами в новой повязке, подумал и сказал:

— Спасибо.

Я сел рядом с ним на ступеньку.

— Парень, что вас ударил, — сказал я. — Это его собака. Не по бумагам, по бумагам она теперь моя. Он её из ямы вытащил, с подпольной арены, и выходил. Утром она от него сбежала, он полдня её по городу искал, а нашёл на рынке, когда вы уже поднимали петлю.

— Да понимаю я, — Павел потёр здоровой рукой распухшую скулу и поморщился. — Я ж не дурак, видел, как она к нему жмётся. Но зачем бить-то сразу? У меня работа такая. Мне вызов дали, я приехал. Девчонку я толкнул, да. Она под петлю полезла, я её убрал. Не со зла.

Он помолчал.

— Я и не хотел ничего писать, — продолжил он. — Мы с Михалычем отъехали уже, а тут эти, на патрульной. Им кто-то с рынка позвонил, что драка. Приехали, говорят: пиши. Я говорю, да не надо. А они: пиши, у нас план горит, тебе что, жалко. Ну, сел писать. Сижу вот, пишу, — он кивнул на дверь отдела. — Третий час уже пишу. Две буквы написал.

Он сказал это просто, без жалобы. Мне этого хватило, чтобы понять, что за человек сидит рядом со мной на ступеньке. Парню за день досталось от дворняги на Химиков и от Сани, а больше всего он переживал из-за двух написанных букв. Нормальный парень.

— Можете не дописывать? — спросил я.

— Могу, — сказал он. — Если капитан отпустит.

— Отпустит, если сами откажетесь. Без заявления у него только мелкое хулиганство, это штраф.

Павел посидел ещё, глядя на свою руку. Потом взял с перил окурок, посмотрел на него и выбросил в урну.

— Ладно, — сказал он и встал. — Только пусть он больше никому так не прописывает. В следующий раз не я могу приехать.

— Не пропишет, — сказал я и протянул ему визитку клиники. — Если рука начнёт дёргать ночью или пойдёт краснота выше запястья, звоните. В любое время, номер мобильный.

Павел взял визитку, сунул в нагрудный карман и ушёл в отдел.

Через двадцать минут оттуда вышла Ксюша, следом за ней Саня, на ходу складывая вчетверо какую-то бумагу. На крыльце он остановился, увидел меня и сунул её в карман.

— Штраф, — сказал он. — Тыщу. Капитан сказал, мне повезло, что ловец отказался, а то бы на пятнадцать суток…

— Помолчи, — отрезал я.

Он помолчал. Ксюша стояла у него за плечом и смотрела то на него, то на меня.

— Кувалду я забрал, — сказал я. — Он в машине. Чип стоит, паспорт выписан, собака по документам принадлежит клинике, а за каждый её зуб отвечает моя лицензия. Номер в акт я вписал сам, своей рукой. Если Кувалда кого-нибудь цапнет, придут ко мне, и будут закрывать клинику.

Саня открыл рот.

— Мих, я…

— Ладно, ты Кувалду потерял, — вздохнул я. — Бывает, дверь не закрыл, собака ушла. Ладно, ты мне не позвонил, это мы ещё отдельно обсудим. А бить-то нахрена?

— Он Ксюху толкнул, — тихо огрызнулся Саня. — У неё очки…

— Он её убрал из-под петли. Грубо, да. А ты ему лицо разбил при свидетелях, на глазах у всего рынка, и полиция приехала, пока ты кулак не разжал. Если бы он написал заявление, ты бы сейчас там сидел, Кувалда утром лёг бы на стол к Григорьичу, а я бы узнал об этом от Ксюши, которая ревела бы в три ручья.

Саня смотрел в асфальт. У него ходили желваки.

— Значит, так, — сказал я. — Семь дежурств подряд, с сегодняшнего. Вечером приходишь в клинику и ночуешь там. Сторожишь, смотришь стационар, смотришь двор. Если зов кого-нибудь из зверей поднимет и потащит к двери, звонишь сразу мне, в любое время, а сам никуда за ним не бежишь. Кувалда дежурит с тобой. Он теперь собака клиники, вот пусть клинику и охраняет.

— Семь? — переспросил Саня. — Мих, а пять нельзя? У меня в четверг…

— Восемь, — сказал я.

— Понял, — быстро сказал Саня. — Семь.

Он повернулся к Ксюше. Постоял, переступил с ноги на ногу и показал глазами на её очки, на треснутое левое стекло.

— Ксюх, — сказал он хрипло. — Это из-за меня. Если б я дверь закрыл… Я тебе новые куплю. Завтра же, какие хочешь, хоть в золотой оправе.

Ксюша ничего не ответила. Она шагнула к нему, обхватила его обеими руками за шею и уткнулась лицом ему в куртку. Саня застыл с поднятыми руками, не зная, куда их деть, потом осторожно обнял её за спину.

— Дурак, — сказала Ксюша ему в куртку. — Какие очки. Главное, что тебя выпустили. Я там три часа сидела и думала, что тебя не выпустят. Я думала, тебя посадят. Ты понимаешь, что я думала?

— Понимаю, — сказал Саня.

— Ничего ты не понимаешь, — Ксюша отодвинулась, сняла очки и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Михаил Алексеевич, простите. Мы правда хотели вам сказать. Я ему сказала: если до вечера не найдём, я сама звоню. Мы бы сказали.

— Уже вечер, — заметил я.

— Вот, — сказала Ксюша и надела очки обратно. — Я и позвонила.

Я оценил логику и спорить с ней на крыльце отдела полиции не стал.

В такси, увидев Саню через заднее стекло, поднялся Кувалда. Он встал на полу, упёрся передними лапами в сиденье и тонко заскулил, совсем по-щенячьи, что для пса его размеров выглядело несолидно. Таксист обернулся на него и, судя по лицу, пожалел о своих шестистах рублях.

— Счётчик крутится, — сказал я Сане. — Платишь ты. Садитесь, поехали в клинику.

— Мих, — сказал Саня, открывая дверцу, и Кувалда ткнулся мордой ему в живот. — Семь дежурств, я понял. Я отдежурю. Честно.

В клинику мы вернулись в начале десятого. Свет в приёмной ещё горел. Хозяйка Муси сидела на той же скамье, в берете, с пустой переноской на коленях, а рядом с ней на стойке стояли две кружки и тарелка с остатками печенья. Любовь Степановна, судя по всему, никуда не уходила и женщину не бросила.

— Явились, — сказала Любовь Степановна, оглядев нас по очереди и задержавшись на Кувалде. — Шо, все живые? Ото ж хорошо. Шустрый, ты чего зелёный такой? Ты ел?