— Хорошо, — сказал я. — Я поговорю с ним. Когда получится, не знаю.

— Позвони, — Сенклер сунул полотенце в карман брюк, оставив угол снаружи. — Не торопи его. Я долго ждал, подожду еще.

Он повернулся было к двери, и я вспомнил, что должен ему кое-что передать.

— Ричард. Дронов просил передать: письменный запрос можно не подавать. Он закрыл вопрос устно.

Сенклер остановился на ступеньке.

— Устно, — повторил он. — Это значит, бумаги не будет.

— Бумаги не будет. Коповника в отчёте нет, зверей на участке нет, птицы и мелочь. Он сам так сказал.

— Посмотрим, — произнёс Сенклер, и это у него означало, что он запомнил, кому теперь должен.

— И ещё он запомнил медведя, — добавил я. — Того, которого мы вывозили на фургоне.

— Медведя, — он посмотрел на меня сверху, с крыльца, долго, и я так и не понял, что он думает про этого медведя. — Ну, медведь твой, ты и разбирайся. Езжай. Олеся ждёт.

Про Олесю я говорил при нём один раз, минут десять назад, и между делом. Он запомнил и это.

Я сел вперёд, рядом с Матвеем. Пустую бутыль из-под хелата я так и держал в руке и теперь положил её себе под ноги, на коврик, зелёной этикеткой вверх. Матвей завёл мотор.

— Матвей, — сказал я, пока машина разворачивалась у крыльца. — Как он там?

Матвей понял, про кого я, и показал подбородком в сторону леса.

— Лежит. У брода, где лёг. Я ходил, пока догорал сарай.

— Ест?

— Мох под ним зелёный, — сказал Матвей и больше ничего не прибавил.

Мох под Коповником позеленел утром, после хелата. Если он оставался зелёным сейчас, значит, Ядро держало. Сорок четыре на замере у Денисова означали, что Ядро потеряло два пункта и осталось живым. Я откинулся на спинку сиденья. Матвей проехал под поднятым шлагбаумом, не сбавляя хода, и Броды остались за поворотом.

Ксюша приехала через двадцать минут, на маршрутке, в куртке поверх рабочей формы, с сумкой через плечо, которая била её по бедру при каждом шаге. Саня увидел её от ворот рынка и пошёл навстречу, и по тому, как она смотрела на него издалека, понял, что сам выглядит хуже, чем думал.

— Ты серый, — сказала она вместо «привет». — Ты с утра ел? Ты вообще ел?

— Ел, — соврал Саня. — Вчера.

— Шестаков!

— Ксюх, потом. Он где-то тут. Валя с мясного видела, он к ней подходил, постоял и ушёл за павильон. Там баки, гаражи и дорога. Я два раза обошёл гаражи.

Ксюша полезла в сумку и, роясь в ней, уронила на асфальт пачку салфеток и связку ключей. Сунув всё обратно, она достала пауэрбанк, обмотанный собственным проводом.

— На, — она сунула его Сане в руку. — У тебя пять процентов, ты мне с пятью процентами звонил, я по голосу поняла, что у тебя телефон садится.

Саня воткнул провод в телефон. Экран мигнул и показал молнию.

— Тебя Смолина отпустила?

Ксюша поправила очки.

— Я сказала, по личному. Она посмотрела на меня вот так, поверх планшета, и сказала: «Идите». Больше ничего не спросила. Я думаю, она подумала, что у меня с кем-то свидание. Пусть думает. И ещё я Феликса накрыла.

— Чем?

— Покрывалом, чем. Он, когда темно, почти всегда молчит. А то он слышал, как я тебе по телефону сказала «пропал», и уже начал, что «вскрылся факт бегства угнетённого элемента» и он «обязан доложить руководству по прибытии». Я его накрыла, он под покрывалом ещё что-то сказал про цензуру и замолчал.

Саня впервые за утро хмыкнул.

— Ксюх. Михе ни слова. Пока не найдём.

— Саня…

— Он там с Коповником. С Денисовым, с Сенклером, у них там гнездо какое-то, Смолина говорила. Ему там хватает. Он вернётся, а тут я: «Мих, я Кувалду потерял». Он полтора месяца мне его на ноги ставил, а я его за одно утро потерял. Мы его сами найдём, и тогда я ему скажу. Сам. Потом.

Ксюша молчала, глядя на него снизу вверх. Саня видел, что она прикидывает, кому потом будет труднее смотреть в глаза: Михе с его «Шестаков» или Кувалде, если того к вечеру увезут куда-нибудь в фургоне.

— Ладно, — тихо сказала она. — Пока не найдём. Но если до вечера не найдём, я сама ему звоню. Без тебя.

— До вечера найдём.

— Как он вообще ушёл? Ты дверь не закрыл?

Саня посмотрел в сторону павильона.

— Не закрыл, — признал он. — Я пришёл с дежурства, а там диван разодран, шкаф, кроссовки, и он стоит посреди этого, хвостом виляет. Я на него наорал. Я не хотел, оно само. А дверь у меня за спиной открыта. Он мимо меня прошёл, боком задел и вниз, через три ступеньки. Я за ним, а его уже нет.

— Ты на него наорал, — повторила Ксюша.

— Наорал.

— Саня, на него в яме перед каждым боем орали. Для него крик знаешь что значит?

— Знаю, — Саня потёр лицо ладонью. — Теперь знаю. Короче я виноват.

— Не ты один, — Ксюша решительно тряхнула головой, и очки съехали ей на кончик носа. — Сейчас ретроградный эфир, у всех всё летит, я с утра две пробирки разбила, Любовь Степановна свою кружку уронила, а она никогда ничего не роняет. Фон такой, ты тут ни при чём.

— Ксюх, это я. Фон на него не орал.

— Фон на всех орёт, просто не все слышат, — заявила она с полной уверенностью и снова полезла в сумку. — Значит, так. Я беру ряды и павильоны, все до одного, и спрашиваю у каждого продавца. Ты берёшь гаражи и дворы за дорогой. Каждые полчаса созваниваемся. И ты по дороге что-нибудь съешь, или я прямо тут звоню Михаилу Алексеевичу.

— Это шантаж.

— Это забота, — Ксюша протянула ему сухой пряник в пакетике, который нашёлся на дне сумки. — Ешь.

Саня взял пряник, откусил и поморщился: пряник был каменный, неделю пролежавший в сумке на чёрный день. Он сунул остаток в карман, кивнул Ксюше и пошёл к гаражам. Ксюша пошла в обратную сторону, к первому прилавку, и Саня, обернувшись через десять шагов, увидел, как она уже говорит что-то тётке с картошкой и показывает руками размер собаки, разводя их шире, чем Кувалда был на самом деле.

До трассы Матвей ехал грунтовкой, объезжая ямы по памяти, и на каждой яме бутыль у меня под ногами перекатывалась с боку на бок. На трассе я придавил её ботинком и достал телефон.

Тянуть было бессмысленно. Если отложить до вечера, я до вечера буду сочинять первую фразу, а к ночи её возненавижу. Я нашёл в списке «Папа» и нажал вызов.

Отец взял после второго гудка, и по шуму на фоне я понял, что он на кухне и что телевизор там включён на полную громкость.

— Миша! — пробасил он так, что Матвей покосился на мой телефон. — Живой! Свет, Мишка звонит! Ты где пропадал-то? Мать тебе на днях звонила, ты не взял.

— Работал, пап. Я за городом был, по работе. Сейчас еду обратно.

— За городом, — повторил отец с удовольствием. — Слышь, Свет, он за городом. На природе, значит. А чего звонишь-то среди дня? Случилось что?

Я посмотрел в окно, на ровный ельник без просек, и подходящих слов там не нашёл.

— Ничего не случилось. Мне поговорить с тобой надо. Не по телефону. Важный разговор.

На том конце стало тихо, даже телевизор, кажется, кто-то прикрутил. Я слышал, как отец раздумывая дышит в трубку.

— Не по телефону, — медленно повторил он. — Важный.

— Да.

— Сколько?

— Что сколько?

— Денег сколько надо, — отец заговорил деловито, тем голосом, каким на семейных праздниках спрашивал у меня про аренду и налоги. — Ты не мнись, говори прямо. Это клиника твоя, да? Я так и знал. Я матери ещё весной говорил: аренда, налоги, вот это всё, он один не вытянет. Свет! Свет, иди сюда, не слышишь, что ли?

— Пап, деньги тут ни при чём…

— Сто найдём, — перебил отец, уже не мне, а себе, я слышал, как он что-то двигает на столе. — Сто сразу найдём, это без вопросов. Двести, это надо подумать. Если больше двухсот, это уже с матерью садиться, это я один не решаю. Тебе к какому числу?

— Пап, мне не надо…

— Ты погоди, не перебивай отца. Под какой процент брал, скажи-ка, а то, может, там проще досрочно закрыть…