— Так, что он вор, — выдохнула я в полной тишине. — Взял у моего отца вещь, которая никак ему не принадлежит.

— Молчи, Акулька, теперь уже сам разберусь. Тебе бы язык-то придержать, про отца-то твоего, который долгов оставил больше, чем имущества. А ты, Михаил, говори, как на духу — что там ты взял и почему от меня скрыл?

И так зыркнул на сына, что тот смешался.

— Ну красивая же вещь, подумал — чего добру зря пропадать, вот и взял. Там и вправду надпись дарственная, вдруг бы с ней не купил никто, если деньги выручать? А в переплавку нести, так половина стоимости пропадёт, это ж того, искусство!

Я закрыла несчастный портсигар и посмотрела на крышку. Искусная тонкая чеканка — башня, словно вырастающая из пригорка, а тот пригорок обхватил своими кольцами могучий змей, и голову сверху на те кольца положил. Красиво.

Правда, дальше ничего рассмотреть не вышло, потому что Кирила Евсеич выхватил портсигар из моих рук и велел:

— В тёмную ступай! Потом с тобой разберёмся!

И ещё развернул и в спину меня подтолкнул.

Пришлось идти. Я конечно, обернулась, посмотрела на деда — но тот только притопнул — мол, сама добром не пойдёшь, так понесут. Я не хотела, чтобы понесли, и пошла сама, но как только за мной захлопнули дверь и задвинули засов — Фрося лично — так я упала на лавку и разревелась. Потому что очень уж несчастной и беспомощной ощущала себя в тот момент. Никто и звать никак. Кто как хочет, так и зовут. И все только и ищут случая, чтобы лишний раз задеть да подковырнуть. Ладно Наташа с Танькой, дурищи эти, они малолетки глупые, да и всё. А вот почему взрослые тоже ведут себя, как те же малолетки в лагере?

Ревела я долго, потом просто сидела, таращилась в темноту. Ну как в темноту — полумрак, немного света в щель под дверью проникает, там окошко рядом в коридоре. И слушала, что происходит снаружи. Но этот отнорок далеко от обычных путей по дому, и сюда обычные звуки почти что и не долетают, разве что кто примется ругаться, но сегодня, подозреваю, все будут тише воды, ниже травы. Всю норму скандалов я уже выбрала на неделю вперёд.

Впрочем, ещё сумерки не наступили, а Фрося уже пришла за мной.

— Выходи, быстро. Иди молча и не вздумай дерзить, — дала мне она доброе напутствие, прежде чем выпустить и запереть дверь.

Пришли мы, ожидаемо, к дедову кабинету, она втолкнула меня внутрь, но сама со мной не пошла. Закрыла снаружи дверь за моей спиной.

Я взглянула — сидит Ульяна Федотовна, губы поджимает, сидит Мишенька Кириллыч, злющий-злющий, и Кирила Евсеич — смотрит недобро, ну да он всегда так делает.

— Ну что, Акулька, наскребла на свой хребет? Мишка тоже наскрёб, не огорчайся, и Наташка с Танькой. Была бы умная — пришла бы ко мне, поклонилась да сказала тихонечко — мол, так и так, дед, видела я у Михаила портсигар другого моего деда, а нельзя ли мне его обратно получить, всё ж наследие моё и памятка родовая, другой такой нет. А я бы послушал тебя, подумал, и скорее всего, Мишку встряхнул бы и отдал тебе твою памятку, играйся. Но ты заместо того орать взялась, скандалить, и Мишку на весь дом позорить. Не за то наказываю, что Мишку обвинила, а за то, что не думаешь и дел своих решать не умеешь, а только орать да скандалить. Глядишь, научишься наконец, чай, не маленькая уже, в деревне таких уже замуж отдают. А куда тебя такую замуж, позора не оберёшься потом с таким замужеством, никакому приличному человеку тебя не предложить. А просто так кормить — не в моих правилах. И значит, будешь учиться. Не научишься — тебе же хуже, будешь, как мать твоя, своевольная — кончишь так же. А научишься — там, глядишь, и сама поймёшь уже, что да как в этой жизни. Ты, Акулька, в целом неплохая, но дурная, а нельзя тебе дурной быть, долго не проживёшь. Поэтому терпи, страдай и учись. Вот она, памятка твоя, потом заберёшь, — и вправду, показал на лежащий на столе портсигар. — Михаил, ступай к себе, потом договорим. И пока тоже подумай, как отрабатывать будешь свой промах. Ты же, Акулька, иди сюда и стань ближе.

Я ничего не поняла, но вдруг из-за спины моей появился стоявший где-то там, у дверей, Демьян, схватил меня, согнул, опер на стол и задрал верх от «парочки» вместе с рубашкой. Я заорала — потому что это уже за гранью добра и зла, как по мне, но ладонь зажала рот, и осталось только мычать и дёргаться… и снова вопить, когда спину обожгло болью. А потом ещё и ещё.

Я вопила, извивалась, пыталась вырваться… а потом внутри меня что-то лопнуло, и напугало почище розог Кирилы Евсеича. Как будто сломалось, или порвалось, или рассыпалось от переизбытка боли. И меня разом накрыло другой болью, в сто раз сильнее, и ещё холодом — да не тем, что стоял уже который день на улице и щипал за щёки, если я выскакивала вытряхнуть половички, а каким-то совсем иным, как будто предвечным и неодолимым, тем, что не победить, чему нет названия ни на одном человеческом языке. Я перестала орать и обмякла, неспособная бороться с этой новой напастью, и будто в отдалении услышала голоса:

— О, ты глянь, Ульяна Федотовна, дошло до неё, дошло наконец, что если не противиться, то и не так больно будет, и не так тяжко. Зря говоришь, не безнадёжная она у нас, а с пониманием, и характер наш, апрелковский, а не этих безмозглых революционеров, — говорил тем временем Кирила Евсеич.

Перевёл дух и ударил меня снова, и тут запоры слетели и плотину прорвало.

Я ощущала себя сосудом, у которого вынесло дно, и что-то, чем был он наполнен, теперь хлестало наружу со страшной мощью. И щепкой, которая крутится в водовороте того самого, и не имеет ни силы, ни воли, ни возможности прекратить это. И проводником, который сделал что-то грандиозное, и утратил контроль над тем, что делал, и теперь может только смотреть, как эта самая грандиозная волна захватывает мир, и понимать, что он ничего, ничегошеньки с этим сделать не способен.

Я услышала, как завизжала Ульяна Федотовна, как заматерился Демьян, и даже железный Кирила Евсеич тоже что-то завопил. Но мне уже не было дела до них, меня поглотила чёрная бездна.

О нет, она была не просто однородно чёрной, внутри неё различались оттенки серого. То, что жило здесь, радостно приняло меня, и торжествующая приветственная песнь раздалась сначала тихо, но с каждым звуком, каждым аккордом становилась она сильнее, мощнее, и громче. Мне здесь рады, меня здесь ждали, и теперь рассказывают, как мне будет хорошо и как меня здесь будут любить.

Мне даже показалось, что я различаю какое-то движение и какую-то жизнь в этих оттенках серого, и готова идти дальше, вниз и вглубь, и больше узнавать и понимать… но внезапно всё закончилось и меня всё равно что выбросило в обыкновенный мир.

Разлепляю глаза, ничего не понимаю. Что случилось-то? Почему я лежу на полу, одежда моя в беспорядке, спина нещадно болит, и сил нет совсем, будто разом их из меня вынули, и ничегошеньки не осталось?

— Вот припадочная-то.

— Бес вселился, не иначе.

— Да плюнь, какой там бес!

— Какой-никакой, а Кирила Евсеич крепко струхнул, хорошо, Аксинья спросила, на ней ли крест, а как сказали, что шнурок развязался и крест на пол упал, так и сказала немедленно поднять и ей вернуть. Кирила Евсеич так сделал — и тьма из неё лезти перестала!

— Кто мог подумать-то, скажи! Чтоб в соплюхе мелкой столько темнотищи! Как в её помещается-то, скажи! Вот же проклятущая!

— А ну, молчать! — это уже Кирила Евсеич. — Вон отсюда, все. Демьян, живой? Ноги держат? Вот и ладно, бери её и тащи в комнату.

— Там же Наташка.

— Наташку в тёмную гони.

Меня подхватывают и несут, и более я о том дне не помню ничего.

Я прихожу в себя и не понимаю ровным счётом ничего — почему я слаба, как после операции или приступа какого, почему лежу на животе, а спина болит, что вообще произошло и что дальше делать. Пытаюсь пошевелиться.

Шевелиться трудно и больно. Но на голову мою ложится рука и ласково гладит по той голове.