Мне захотелось их всех обнять и утешать. Я даже попыталась.

— Ты чего, мы давно уже привыкли, — отмахнулся Стёпка и вывернулся из-под моей руки. — Но всё одно приятно. Ты, если что, зови, поняла? Мы придём и поможем.

— Хорошо, — не стала отказываться я. — Вы тоже говорите, если что нужно, хорошо? Я здесь никто и звать никак, сами понимаете, но вдруг смогу что-то для вас сделать?

— Приходи ещё, с тобой хорошо разговаривать, — отвечает серьёзная Маруся.

— Если всё пойдет так же, как сейчас, то я сюда просто переселюсь, — усмехаюсь нервно. — Но я только за, с вами интереснее, чем с моими соседками.

— Они в твою кровать что-то спрятали, — хихикает Нюта. — Думают, ты придёшь и не глядя, ляжешь в постель.

— Они уже подсовывали туда дохлую мышь. Но потом оказалось, что она живая, просто прикидывалась, потому что она убежала.

— Не, врёшь. Или дохлая, или убежала. Или ты её оживила, — ухмыляется Стёпка.

Я? Оживила дохлую мышь? Видимо, на моём лице написано всё недоверие этого мира, потому что они снова ржут надо мной, все, кроме серьёзной Маруси.

— Конечно, ты, — говорит Нюта. — Если ты некромант, ты можешь оживить мышь, тебе стоит только захотеть.

— Я не захотела, я просто очень разозлилась.

— Теперь знай, что будет, если ты просто разозлишься, — хохочут они все.

А я думаю — может, мне вообще попроситься сюда жить? Надо будет попробовать.

Конечно же, я снова не выспалась, но безусловный профит молодого тела — много сил. И когда засов на двери открыли и громко велели мне подниматься, я проснулась, поднялась и в совершенной несознанке отправилась в родную спальню.

Сейчас я даже не могла точно сказать, чем и когда завершились наши ночные посиделки. Помню только, что мы рассказывали друг другу всякое из нашей прошлой жизни — здешняя компания о приюте и о том, что у каждого было до него, а я — о семье купца Апрелкова и немного о той, другой, домашней жизни. Чуть-чуть, о том, что может быть понято здешними детьми. И в какой момент я всё же уснула — не знаю.

И вот Глафира разбудила меня и велела идти умываться и одеваться, и дальше, и я иду. В спальне нет никого — все в умывальне, надо думать. Я осторожно исследую кровать, помня о словах Любы, что мне снова подсунули какую-то гадость — ну точно, мокрая грязная тряпка пролежала под одеялом всю ночь. Я даже не стала смотреть, что это там такое, быстро подхватила полотенце и всё прочее и побежала умываться.

В умывальной как всегда бесились и брызгались, но я как-то пристроилась с краю, что наши меня не заметили, и ладно. И встретилась я с ними только в столовой.

— Смотрите, пришла, — усмехается Стеша.

— Сейчас обратно пойдёт, — Лиза нехорошо сощурилась.

Я неожиданно для себя мгновенно поняла, что она сейчас сделает — обольётся и скажет, что это я её толкнула.

— Стой, — говорю тихо и внятно, и она замирает, вот прямо замирает, а я продолжаю: — Не смей, поняла? А если обольёшься, то скажешь правду — как есть, ясно?

Лиза молчит и смотрит на меня расширившимися глазами, а Стеша продолжает за неё:

— Поговори тут ещё у нас!

Переворачивает на себя стакан морса и громко визжит, привлекая к себе внимание Эмилии Карловны — та уже бежит от стола маленьких девочек, и Ольги Зиновьевны — она всегда присутствует на всех трапезах.

— Что происходит? — спрашивает эта последняя громко и грозно. — Снова Апрелкова?

— Да! Да! Это опять она! — верещит Стеша.

— Козина, замолчи уже, — морщится Ольга Зиновьевна, и Стеша наконец-то закрывает рот, и становится тихо. — Я слушаю, Апрелкова. Что произошло?

— Говори, как есть, — велю Лизе, не сводя с неё глаз.

Она вздыхает, видно — ей не хочется говорить, как есть. Но всё же говорит — очень тихо.

— Ну… мы хотели, чтобы её снова наказали. И договорились, что кто-нибудь обольётся, а скажем, что это она облила, — и смотрит в пол, глаз не поднимает.

— Вот как, значит. Кто это — «мы»? Ты и Козина?

— И ещё Мысикова, Васькина и Гвоздодёрова, — добавляет Лиза тихо.

— А мышь кто вчера принёс? — спрашивает Эмилия Карловна, но её как будто не слышат, молчат.

— Кто вчера принёс дохлую мышь? — я оглядываю всех пятерых, задерживаю взгляд на каждой.

— Не смотри на меня так, мне страшно! — взвизгивает Маша. — Ну, я принесла, мне мальчишки сказали, где взять дохлую мышь!

— Почему дохлую-то, живую, — хмурится Ольга Зиновьевна.

— Она была холодная, — бурчит Маша.

— Замёрзла и отогрелась потом? — хмурится Эмилия Карловна.

И я понимаю — не верит, у неё в голове не стыкуется — мышь была дохлая, а потом бегала по спальне и коридору и вовсе убежала куда-то. Ну да я сама не верю тому, что мне вчера рассказали мои новые друзья.

— Все пятеро сейчас ко мне, потом на уроки, — командует Ольга Зиновьевна. — Козина, сначала убрать тут всё и переодеться, потом ко мне.

— А как же завтрак? — Маша пытается посмотреть умильно.

— Без завтрака сегодня. И без обеда, — разворачивается и отходит к столу мальчишек, и там тоже выводит кого-то едва ли не за ухо.

— Ну мы тебе потом покажем, — злится Лиза.

— Лиза, — останавливает её Эмилия Карловна. — Не ты ли говорила мне со слезами, что Акулина мешает вам всем спать, дразнится нехорошо и что ещё делает? Обливает тебя водой? А на самом деле это делала ты?

Лиза тут же смешалась — вроде ей и врать не хочется, и сдаваться — тоже. И я отчего-то всё это отлично вижу.

— Может быть, Лиза хоть раз скажет правду? А не как всегда делает? — смотрю на неё внимательно и недобро.

Лиза так глянула на меня, что я на миг испугалась — а ну как вцепится в волосы сейчас? Но она разревелась и выбежала из столовой. Остальные потянулись следом за ней, а Эмилия Карловна взглянула на меня, как будто хотела что-то сказать… но не сказала ничего. И пошла следом за ними.

Я же спокойно доела кашу — да неужели! — и пошла на первый урок, а это словесность, и вчера задавали прочесть длинное стихотворение о государе императоре и сегодня нужно было его обсуждать. Я прочитала вчера после уроков сразу же, и хорошо, и вроде даже что-то помню ещё. Кроме нас шестерых, в классе ещё двенадцать девочек — из двух соседних спален, и конечно же, все они видели скандал в столовой и с удивлением смотрят на меня.

— Ты их победила? — первым делом спрашивает меня Таня, или ещё её зовут Тань-Тань, она отчасти китаянка, и у неё есть две сестры — Маня и Саня, так их называют.

Они тройняшки и очень похожи друг на друга, но волосы Тани черны, а у Мани и Сани светлые, у Сани даже рыжеватые немного. Говорят, их отец служил кому-то из местных купцов и привёз их мать из Поднебесной из очередного вояжа за чаем и фарфором. Как они оказались в приюте, я не знаю. Но все три отлично говорят по-русски и вообще стараются учиться. Им проще, чем другим — их уже трое, они держатся сплочённой группой, но иногда заходят поболтать в нашу спальню.

— Не знаю, но Лиза созналась, что я не виновата, и это они всё придумали — и мышь вчера, и морс сегодня, — пожимаю плечами.

— Так ей и надо. Садись со мной, а Мань и Сань сядут вдвоём.

— Спасибо, — улыбаюсь ей.

И тут зашла Александра Петровна, и мы все вскочили, приветствуя её.

— Добрый день, дети. Начинам урок, — кивает она и оглядывает класс. — Где остальные?

— У Ольги Зиновьевны, — говорю.

— А что случилось? — похоже, Александра Петровна не была сейчас в столовой.

И ей тут же начинают пересказывать, как Козина и Коломенцева хотели напакостить мне и попались сами, и что же, выходит, зря я думала, что моё противостояние с соседками по комнате никого не интересует? Да ещё как интересует, оказывается! Они знают ещё побольше моего об этом деле!

— Что ли всё знают и обсуждают? — спрашиваю тихонько у Тани.

— Конечно! — говорит она, но тут же толкает меня в бок — мол, слушай.

Я слушаю, и Александра Петровна — тоже.