Я довольно быстро испепеляю двоих, но остаются ещё трое, а друзья мои, как я понимаю, могут им помешать, но не могут развоплотить их.

— Нюта, в сторону, чтобы по тебе не попало! Осторожно, бью!

Я и в самом деле бью, и хорошо бью — отлично попадаю и испепеляю ещё одного, двоих оставшихся мне держат. Так, хорошо, пускай подержат одного, а второго отдадут… что такое, почему не выходит?

Девчонки мои разлетаются с писком — один из двоих оказывается мощным, он напал на обеих, и только Стёпке удалось его отвлечь, но ненадолго. Правда, я в это время успела стреножить второго щупальцем и долбануть доброй порцией смертной силы, и ему хватило. А потом прицелилась в оставшегося… и поняла, что не могу, ничего не могу, и с ладоней моих срываются только мелкие искорки, а сами ладони отчего-то холодные-холодные, как будто я в лютый мороз шла по улице без варежек. Что, что делать-то?

— Линка, держись! — напротив меня выламывается из теней Вовка и бьёт оставшегося неживого, и ему всё отлично удаётся — а я могу только наблюдать, как он подтаскивает нежить к себе и добивает, и тот рассыпается уже знакомым мне серым пеплом.

Тишина, пустота, больше никого нет — я прямо ощущаю, что никого нет. Ноги меня уже не держат, и я просто валюсь на землю между двумя могилками. Меня бьёт крупный озноб, вот прямо колотит — как будто высокая температура, и не сбивается ничем, отчего же так холодно-то, не зима ж на дворе, что ж такое-то!

Мысли мои путаются, в глазах отчего-то не наводится резкость, и если бы не озноб, то вообще не понимала бы, на каком я свете. Наверное, ещё на этом?

— Лина, Линочка, мы здесь, — шелестит Маруся. — Ты молодец, не испугалась!

— Линка, ты могуча! — вторит ей Стёпка. — Ты прямо настоящий могучий маг! Вон скольких упокоила!

— Всех же не смогла, — еле шепчу.

— Помогли же, — смеётся Нюта. — Все вместе справились!

Тут возразить нечего, да и не хочется, хочется лечь и свернуться в комочек поплотнее, и расслабиться, и пусть его, этот холод, я ж всё равно не смогу сделать, чтобы тепло, правда ведь?

Прихожу в себя от того, что меня встряхивают и крепко держат за руки.

— Аниолек, обу́дь ще! Естешь жи́ва! Естешь ту, ие́стешь до́брым мо́цным ма́гем, — приговаривает пан Адам, а сам не отпускает моих ледяных пальцев, и мне даже мерещится, будто они понемногу согреваются, и что вообще от рук наставника прибывают силы.

И вот я уже могу дышать полной грудью и открыть глаза. Между нами висит осветительный шарик — серебристый, красивый. Пан Адам смотрит, посмеивается.

— Справилась, справилась. Хвалю. Ошибки разберём дома. Поднимайся, дома ждёт горячая вода и еда. И неживые твои тоже молодцы, помогли — как смогли.

— Но мы же… не смогли упокоить всех…

— Много их было на тебя одну, ну хорошо, на одного неумелого мага и трёх мелких нежитей, — ворчит наставник.

— Вовка помог… спасибо ему…

— Так я ж Вло́дка для того в засаде и оставил, чтоб помог, если вдруг вы сами не сдюжите.

— Но почему… почему он принимал облик знакомых мне людей? — шепчу, спросить громче не могу.

— Потому что оказался не простой нежитью, — пожимает плечами пан Адам. — Я тут кое-что приметил, завтра кое с кем поговорю. Кто-то его пробудил, а он уже потом тут себе целую банду собрал. Но ты сейчас слишком много о том не думай, думай только, что справилась. Поднимайся-ка, да пойдём домой.

Он помогает мне подняться, и мы шагаем домой — в тепло деревянных стен и печи, и мне суют чашку с горячим чаем и кусок мясного пирога, сначала я думаю, что не смогу проглотить ни кусочка, но глотаю, и становится легче. Холод отступает, можно сесть прямо, попросить ещё чаю, а потом так даже и подняться и сходить умыться — той самой теплой водой.

— Ступай к себе, децко. Утро близко, тебе недолго уже спать осталось. Но помни — сегодня ты справилась. Справишься и впредь.

Я улыбаюсь им с Вовкой, машу на прощание… и шагаю прямо в спальню. Раздеться, лечь. Провалиться в сон.

На следующее утро мне никто не сказал ни слова о том, что накануне я вернулась поздно. Кстати, знать не знаю, в котором часу то произошло. Вернулась же? Вот и хорошо. И не выспалась снова, конечно же.

На всех уроках зевала, старалась держаться и не спать, выходило так себе. Еле дотянула до обеда, а пообедав, сразу же отправилась к наставнику. Вдруг он там что-то узнал о моей вчерашней нежити?

О, он узнал.

— Там такое, такое! — Вовка делал страшные глаза и молчал, пока пан Адам говорил о чём-то с Алёной Силантьевной.

— Какое — такое? Или ты только пыль в глаза пустить, а сам и не знаешь ничего? — щурюсь.

— Да скажет пан Адам сейчас, пускай уж сам говорит, — отмахнулся Вовка. — Он же с утра раннего пошёл — и в околоток, и ещё там куда, и всё-всё разузнал.

— Что, Аниолек, хочешь знать, с кем боролась? — пан Адам вошёл и сел рядом на лавку. — Да живёт там близко дурища одна, взялась соседкам помогать, с приворотами да ещё с какими-то богопротивными заговорами — чтоб их мужики, значит, налево не ходили, да чтобы не пили сверх меры. Вот она и повадилась на погост ходить и в могилки дрянь какую-то закапывать, а могильную, значит, землю товаркам своим давать, чтоб те мужикам подкладывали.

— И живы те мужики? — изумляюсь.

Про какую-то похожую дурь я и дома слышала, только дома ж материализм и нет никакой нежити, а может, и есть, да меня бог миловал. Но что некоторые особо одарённые дуры травили мужей всякой гадостью, чтобы те именно что не пили и налево не ходили, я своими ушами слышала. А уж здесь, где существует магия — сам бог велел, да? Но здесь-то оно должно взаправду работать, если магия, разве нет?

— В целом да, только вот здоровы не все, — понимающе кивает пан Адам. — Ибо нечего брать то, что живым не принадлежит.

— Это ж ну, всем ясно? — спрашиваю осторожно.

— И кто же у нас такие «все»? — усмехается он невесело. — Сама видела — даже в приюте вашем, среди образованных, и то такое развели, что только спасаться да некроманта звать. А там, где неграмотные сплошь и рядом? О нежити-то они знают, сказки слыхивали, да вот своими глазами не видали, против той нежити не стояли, а чтоб увести кого не позволить — такого и вовсе не знают. Вот и творят что попало.

— И что же та дурища? Или кто она — ведьма?

— Да какая ведьма, силы магической ни капли в той ведьме, а туда же, — влез Вовка.- Вот и прикидывалась, будто вправду что-то знает. И потревожила тех, у кого в могилках-то рылась.

— Не зря говорят — покой, — вздыхает пан Адам. — Не следует тревожить такие места без нужды.

— Она-то явно считала, что есть у неё нужда, — говорю, — просто так бы не полезла.

— Денег она хотела заработать, — сообщает мне Вовка. — Не просто так же, где-то алтын, где-то пятак, а где-то и серебром могла попросить. И ещё просила бы, да потревожила мужика, две недели тому концы отдавшего, он там, поди, не привык ещё, что там, а не здесь, и сюда его тянуло, вот и вылез, да соратничков себе по соседству нашёл, и ещё бы нашёл кого, да ты их вовремя упокоила, — посмеивается.

— И что теперь будет… с той женщиной? — спрашиваю.

— Спросят с неё, может, штраф какой выпишут, может, на работы какие возьмут, — откликается пан Адам. — Она ж не убила никого, все живы, а целитель из Кузнецовской больницы сказал, что и здоровыми будут. А за то, что нежить породила, взять с неё нечего, нет такого закона.

— Жаль, — вздыхаю. — А то спросили бы её.

— Так и спросят, правда, не сейчас, но попозже, как час её придёт. Той стороны ей не миновать, вот там окажется — и ответит за всё, — пожал плечами пан Адам.

И не раз уже я от него слышала подобное — что возмездие если и не случится явно, в этой жизни, то на той стороне настигнет непременно. Поэтому маги, кто побольше о мире знает, и не обещают попусту, а обещав — исполняют. А не маги, кто поразумнее — тоже. Неразумным же закон не писан, но их и не жаль.