У меня прямо отлегло — я на миг подумала, что мне откажут, и никакого магического обучения я не увижу. Но — или силы неравны, или я какого-то расклада не знаю. И Ольга Зиновьевна сдаётся.

А наставник мой не проронил за это время ни словечка — только смотрел. Не хотел накалять ситуацию?

Мы втроём быстро и вежливо прощаемся и выходим. В коридоре Мария Владимировна говорит негромко:

— Ангелина, о том, куда и зачем ты ходишь, помалкивай. Все будут хотеть знать, ты говори — учишься. Как французскому с Эмилией Карловной, так же. Поняла?

Я киваю, потому что как тут не понять-то, невозможно.

— Господин Каминский, — продолжает она, — договоритесь о том, где будете встречаться, и появляйтесь точно по времени только там. Может быть, Ангелина знает такое место?

Я задумалась.

— Возле чёрного хода?

Привожу их к тому чёрному ходу, пан Адам изучает его, молча кивает. А потом мы прощаемся с Марией Владимировной — я словами, пан Адам снова кивает — а дальше он берёт меня за руку.

— Не бо́и ще, — говорит своим странным образом, и мы шагаем в никуда.

Мне уже доводилось бывать в этом месте — именно через него я сокращаю себе путь, если нужно быстро вернуться ночью в спальню, или спрятаться от взрослых. Но я никогда не присматривалась — что это за место, просто принимала как данность те возможности, что оно давало. Шаг — и ты там, где тебе нужно быть, здорово же, правда?

Теперь пан Адам крепко держит меня за руку и не двигается.

— Что видишь? — спрашивает он медленно, как всегда, когда говорит по-русски.

И я оглядываюсь, и пытаюсь понять, что же я вижу.

А вижу я странное и, сказать правду, страшноватое. Потому что мы застыли посреди… нигде, так хочется назвать это место. И вокруг нас роится… нечто. Оно меняет число, размер — или размеры — и форму. Обтекает нас. Я смотрю внимательнее, но понимаю не больше, чем на первый взгляд. Но — уже не страшно. Как будто это место, ну, тоже нормальное, как и все другие, где мне доводилось за обе жизни побывать.

Я начинаю рассказывать — сбивчиво, но пан Адам понимает.

— То ест сме́ртна стро́на, але чень, видзи́мы, слыши́мы, чуе́мы ей, — говорит он раздумчиво, потом переводит мне: — Смерт-на-я сто-ро-на, так. Там, — кивает за плечо, откуда мы шагнули, — живо. Ту ма́ртво, мёрт-во-е. Можи́мы… мы можем увидеть, услышать, почувствовать. И тут, и там. Розу́мешь?

— Угу, — киваю я.

— До́бже, — он продолжает. — Ту… с этой стороны мы можем увидеть истинный смысл и сущность вещей и людей. Не знашь… не знаешь, что подумать о ком, смотри на не́го из тени. Тени покажут, как то ест на самом деле. Кто ест дру́гем, кто ест недру́гем.

Я понемногу начинаю понимать его речь — мешанку из разных слов разных языков, он и вправду не особо задумывается, как сказать, как ему проще, так и говорит.

А я оглядываюсь… и понимаю, что вокруг нас совсем не тихо, как мне было показалось на первый взгляд. Но здесь не разговаривают, здесь… поют. Я никак не могу уловить мелодию, но звучит она на диво гармонично и красиво, и хочется присоединиться и петь вместе с ними, теми, кто здесь есть. Я даже попыталась…

— Стуй! — меня тут же чувствительно дёргают за руку. — Не можно так, вовсе не можно, за́вше не можно! Тые́стешь жива и не можешь шпе́вачь с че́нями ра́зем, — пан Адам тут же переходит на более привычный ему язык. — Вот пши́йде час твуй, там и шпе́вай, — говорит ворчливо.

А я понимаю, что здесь мне рады, но я не должна торопиться в это место, когда-нибудь потом, когда придёт мой срок. Пока же пан Адам делает следующий шаг — и мы выходим в комнате его дома.

— Зрозумя́ла? Поняла? — интересуется он. — Тени то наш оплот, наше преимущество, наша выго́да, то, что есть у нас и че́го не имеют иные, и не важно, маги они але про́стцы… простецы.

— Да, спасибо, — киваю. — Я просто ходила через это место. Теперь тоже буду ходить, но… внимательно и с уважением.

— Так, до́бже, зе вши́стким тво́им поважа́нием, — кивает он одобрительно. — Тераз чай! Влодек! Живо идь к пани Хелене и прощь ей о чае с чемщь еще!

Появляется тот самый белобрысый мальчишка, что был и вчера, кланяется и снова исчезает, и где-то в недрах вот только что бывшего тихим дома закипает жизнь — голоса человеческие и голоса кошачьи, звон посуды, ещё какие-то звуки. Я и подумать ничего не успеваю, как меня усаживают за стол, тащат оладьи с вареньем, и пирог с капустой, и бруснику в мисочке, а виденная накануне женщина по имени Алёна Силантьевна знай, подкладывает мне те оладьи — мол, кормить нужно сиротинушку. А пан Адам посмеивается и приговаривает, что голодный маг — плохой маг, неудачливый маг, мёртвый маг. Оказывается, магией нельзя заниматься голодным — он говорит «з пу́стым бжу́хем», иначе магу придётся плохо. И после того, как много магичил, оказывается, нужно хотя бы руки помыть, а лучше и полностью помыться — чтобы смыть с себя все дурные следы, так он говорит, а я слушаю и мотаю на ус, как говорится.

Так мы и продолжаем — за чаем. Мальчишка по имени Влодек тоже было присоседился к нам, но ему было велено поесть и идти выполнять урок. Мне сделалось любопытно — что за урок, потому что я отчётливо вижу — он тоже маг-некромант, как и я, как и наш наставник. Вокруг них обоих словно дрожит слегка серебристое сияние — вокруг пана Адама побольше, вокруг мальчишки поменьше. Давно ли пан Адам его учит? Многому ли успел научить?

Но я узнаю об этом позже, а пока у нас, кажется, вводная лекция о том, что есть магия в мире. Самое то, что мне сейчас нужно. Я даже уже приучилась понимать речь наставника — или привыкаю, или то самое магическое умение пробуждается понемногу.

Оказывается, магию в мире описывают словами «все стихии, жизнь, смерть и божественная правда». Когда-то давно, в легендарные времена, мир населяли сущности, владевшие всеми возможными магическими силами, они ещё и оборотнями были — у каждого была какая-то животная — «звежи́ная», как говорит пан Адам — ипостась. Но время шло, появились люди, и некоторые из них заключали кровные союзы с теми, кто был прежде, и дети их получали возможность слышать все силы мира. И посейчас у каждого магического рода где-то там, во тьме поколений остался предок-Старший, от которого и получили силу.

— И у меня, выходит? — спрашиваю.

— И у тебя, Аниолек, как же иначе? Не знаю, кто то был, что прозвали их Голохвостовыми, — фамилию он произносит чётко, по слогам. — Но разве ж теперь то важно? Как по мне, не слишком. Важно то, что есть мир живой и мир мёртвый, и такие, как мы с тобой, как Влодек, как панИ́ван из управы, как дядька твой — слышат не только живую сторону, как и все другие маги, но и другую тоже. И не только слышат, но могут пойти туда и что-нибудь сделать, и если та сторона захочет проникнуть в мир живых — не позволить ей ни в коем случае.

— А она захочет? — не верю я.

— А как же! Жизнь и смерть не могут друг без друга, они пребывают в постоянной борьбе, смерть наступает, жизнь защищается. Немногие слышат ту сторону, нас мало, но мы сильны и могучи. Магов стихий много, ещё много боевых магов, они хороши на войне, есть целители, они лучшие из лекарей, есть маги разума. Все они имеют частичку силы жизни, а чистые маги жизни редки необыкновенно. Почти так же, как женщины-некроманты.

— Правда? Мужчин больше?

— Больше, но некромантов просто меньше, чем любых других магов. А здесь в этой вашей Сибе́рии — так и вовсе. Всё, на сегодня достаточно, хватятся тебя в твоём приюте, больше не пустят, а это плохо. Пошли обратно.

Дорога обратно заняла один шаг. Раз — и всё, и обитатели смертной стороны даже не успели запеть свою песню. Я выдохнуть не успела, а уже стояла у чёрного хода и слушала знакомые звуки, говорившие о начале ужина.

— До завтра, — сказала я пану Адаму.

Он же только кивнул и исчез.

Теперь жизнь моя выглядела так: утром подъём вместе со всеми и уроки, обед, а после обеда за мной приходил пан Адам. Для всех мы отправлялись к чёрному ходу, и либо шагали в его дом прямо оттуда, либо выходили за дверь, в сени — чтобы не привлекать внимание к тому, как именно мы ходим. А ходили мы, конечно же, теневым пространством.