Сам он брался за хозяйственный дела в том случае, если иначе не выходило никак. В целом Вовка с хозяйкой справлялись. А он занимался нашим обучением… и делами окрестных жителей.

Как раз в тот памятный день я и начала знакомиться с особенностями работы некроманта.

После очередной неудачи я снова тёрла шмыгающий нос сначала рукавом, а потом платком наставника, когда в дверь стукнули и спросили:

— Дома ли, Адам-свет Александрович? — и в комнату шагнул мужчина, столь же высокий и мощный, что и мой наставник, но одетый попроще.

Пан Адам одевался, насколько я понимаю, как человек образованный — не косоворотка со штанами, каким-никаким кафтаном и тулупом, а сюртук, жилетка и брюки с сорочкой. Гость же сбрасывал шапку и кланялся — как раз в той самой подпоясанной косоворотке.

— День добрый тебе, Михал Матвеич, — поклонился в ответ пан Адам. — Чего желаешь?

— Так вот дело к тебе, Адам Александрович, непростое, — зыркнул тот на меня тёмными глазами из-под кустистых бровей.

— Садись к столу да излагай, — сказал пан Адам. — То Ангелина, ученица моя, ей тоже надобно о таком знать.

— Ну про то тебе видней, — вздохнул гость и полез на лавку за стол.

— Пани Хеленко, неси чай, Влодка поймай, пускай поможет, — крикнул пан Адам в сторону кухни, и тут я его понимала — за чаем-то сподручнее говорить, это всякий знает.

— Ты знаешь, Адам, я человек честный, всегда рассчитываюсь, как положено, и ни от кого ничего не скрываю, — начал гость издалека. — И лавку мою все знают, и, бывает, я в долг даю — как без этого-то, я ж с пониманием, что у человека может сейчас денег не быть, а опосля будут, а есть-то ему уже сегодня надо, и жене его, и деткам.

— Знаю, пане Михал, знаю. Чего хочешь? — повторил пан Адам.

— Так вот Лушка моя который день заговаривается — мол, во сне к ней кто-то там приходит и уговаривает от меня уйти, потому что я тот ещё зверь — и деньги, значит, зажимаю, и людям своим дышать не даю.

— Ктощь то ест — Лушка? — нахмурился пан Адам.

— Так жена моя молодая, прошлым летом только за себя и взял, думал, она мне ещё пару сыновей народит, а что — сыновья завсегда нужны, это ж правильно, если в деле свои же люди заняты, а не кто-то там со стороны. Только вот что-то рожать она не торопится, а ересь какую-то что ни утро, то несёт. Что сон ей был вещий, что она пойдёт до храма грехи отмаливать, и свои, ибо безгрешным такое не покажется ни в жизни, и мои заодно, раз уж она моя жена.

— Так ты пану ксёндзу её и покажи, и спроси — что за напасть приключилась, он вернее скажет. Я ж тебе только о тех скажу, кого ужа не этом свете нет, и то не обо всех.

— Так о последнем разе она обмолвилась, что во сне-то видела Аграфену Алексеевну, первую мою супружницу, двадцать лет с ней прожили, и если не душа в душу, то просто хорошо прожили, как людям и положено. Сыновей прижили пятерых, все в деле, как то и подобает, и если бы господь у меня её не забрал — и посейчас жили бы, и всё бы у нас было по-доброму, — сообщил гость.

— Давно скончалась пани Аграфена?

— Два года уж тому.

— Давненько, если бы что не так с ней было — явилась бы сразу же. Где она два года-то была, раз только сейчас пришла? Те, кому не терпится за своими живыми присмотреть, те не ждут, те сразу показываются, нет у них терпения.

— Ну а вдруг? — гости посмотрел просительно. — Взглянул бы ты, Адам Александрович, на Лушку мою, да сказал бы — всё с ней, как надо, али нет. Мало ли, какая дрянь в неё вселиться могла, — крестится и, кажется, хотел сплюнуть, но подумал и не стал, всё ж не на улице, в доме.

— Взглянуть — дело нехитрое, можно и взглянуть. Сегодня?

— Да хотя бы и сегодня, как скажешь, как тебе удобно. Сам знаешь, не обижу, — подскакивает с лавки и кланяется.

— Добро, буду сегодня, как стемнеет. Дома у тебя, так?

— Так, так, — кивает гость.

— Договорились.

Они пожимают друг другу руки, гость поднимается, прощается и уходит, а я не свожу глаз с наставника.

— Чего смотришь? Слышала? Дело у нас. Сходишь сейчас к себе, покажешься, да предупредишь, кого там надо, что отлучишься по учебной надобности. И вернёшься. Поесть выйдет — тоже не забудь, не выйдет — здесь поужинаем.

Что? Меня берут на прямо вот практику? В самом деле? Я чуть не заорала от радости, правда, что делать на той практике, я пока совсем не представляла.

Но я думаю, что пан Адам мне всё расскажет.

Что ж, раз практика — то нужно приготовиться. Я поклонилась пану Адаму, задумалась — у кого отпрашиваться? Решила — сначала поговорю с нашей Эмилькой, а потом уже, если она заартачится, то придётся разговаривать с Ольгой Зиновьевной.

В спальне я никого не застала — последний урок закончится довольно скоро. В приюте часы были у Ольги Зиновьевны и ещё как-то отслеживал время наш сторож Семён, который и отзванивал начало и окончание уроков. У него имелось что-то вроде корабельной рынды, как я теперь уже понимала, и звука как раз хватало на все учебные классы. А у пана Адама на стенке висели часы с кукушкой, и кукушка эта прилежно куковала каждые полчаса. Так вот у пана Адама-то я время и приметила, что до конца уроков уже недалеко.

Что ж, можно быстренько пойти и стукнуть в дверь комнатки Эмилии Карловны, что я и сделала. Тишина. Прислушалась — тоже тишина. Рискнула войти в тени и посмотреть с той стороны — всё точно, нет никого.

Попутно отметила себе новое умение — подглядеть из теней. Необыкновенно полезное, если подумать.

Что ж, идём дальше, ищем. Обычно Эмилия встречала нас после уроков в столовой — я заглянула туда, никого не обнаружила и пошла туда, где располагается кабинет Ольги Зиновьевны. Поднялась на второй этаж, вошла в коридор… и натолкнулась на обеих.

— Вот она, Апрелкова, — говорит Ольга Зиновьевна строго. — Ты почему не на занятиях?

— Здравствуйте, Ольга Зиновьевна. Я пришла раньше, потому что господин Каминский отпустил меня отпроситься на вечер, он запланировал для меня практическое задание, — говорю с лёгким поклоном.

— Какое ещё практическое задание? — хмурится Ольга Зиновьевна, а Эмилия Карловна просто молчит, в глазах её тот же вопрос.

А я вдруг понимаю, что с того момента, как у меня начались занятия по магии, наши с ней занятия франкийским языком прекратились совсем. Но я была так занята, что этого совсем не заметила.

— Он не раскрывал сути, но сказал мне отпроситься и вернуться к нему. Если вы мне не верите, я сейчас приглашу его, он сам вам всё расскажет.

Они переглядываются, и я вижу, отчётливо вижу, что обе не горят желанием общаться с паном Адамом. Интересно, почему? Потому что маг? Потому что некромант? О том, что некроманты наособицу, я уже понимаю. Но не понимаю, отчего так.

— Когда ты вернёшься? — строго спрашивает Ольга Зиновьевна.

— Я думаю, что не задержусь долго.

— Двери закрываются в десять вечера, не успеешь — пеняй на себя, — говорит она.

— Прошу прощения, время моего возвращения зависит вовсе не от меня, — качаю головой. — Но я не собираюсь задерживаться где бы то ни было ещё. Занятие с наставником — и домой.

— Хорошо, ступай, — кивает она. — Эмилия, проводите.

Мы с Эмилией спускаемся на первый этаж, и пока идём, я спрашиваю:

— Эмилия Карловна, а уроки франкийского языка у меня ещё будут?

Та как будто запинается и замирает на ступеньке на мгновение, а потом только движется дальше.

— А ты полагаешь, тебе нужен франкийский язык? — интересуется. — Ты же теперь пошла по другой стезе.

— Мне нужно всё, маг должен быть образованным, пан Адам всё время мне это повторяет.

Она снова задумалась и замерла… а потом заговорила.

— Хорошо, завтра сразу после обеда. Предупреди своего учителя магии, что задержишься на час.

— Большое спасибо, Эмилия Карловна, — я снова делаю небольшой реверанс.

Как раз в этот момент звонят к окончанию уроков, и из ближнего к столовой класса выбегают с воплями старшие мальчишки.