— Лежи, Ангелинушка, не шевелись. Спинку-то я помазала тебе, есть тут зелье целебное у окаянных этих людей, да нет, не людей, нелюдей, что уж, люди никогда так не поступят. Ребёнка обижать, как можно-то! Вот и досталось им, подлюкам, поделом и Демьяну, и хозяину! Демьян до сих пор, говорят, заикается, а Кирила-то Евсеич слёг, молчит, не пьёт, не ест, и никого кроме Ульяны Федотовны до себя не допускает.

— Что… со мной? — еле-еле выговариваю слова.

— Говорят — силушка твоя полезла, что спала, я, правду сказать, и не верила, когда Платон-то Петрович, царство ему небесное, говорил, что ты могла семейную силу унаследовать. Вроде, он говорил, у его старшего брата есть какие-то незаконные детки… значит, не его те детки, а ты единственная из своего поколения Голохвостовых, кто б подумать-то мог! А вот так господь рассудил, значит, и нам теперь с этим жить.

— Какая… силушка? — я ничего, совершенно ничего не понимаю.

— Колдовская, — вздыхает Матрёна. — Голохвостовы маги, да не из последних, у них всегда кто-то один в родове силу воспринимает, и обычно это старший сын, так говорил Платон Петрович, он-то меньшой, ему ничего не досталось. Но выходит, и дочь тоже может ту силу воспринять.

Я всё равно ничего не понимаю, звучит, как сказка — колдуны какие-то, сила. Ко мне это вроде бы никак не относится. Или относится?

Я вспоминаю момент своего переселения сюда и разговор с той женщиной, что вытворила это. Что-то такое она сказала, про смертные силы, кажется, и что кто-то может к ним обращаться. И что, я могу? И что мне за это будет? Боль и бессилие?

Пока я ощущаю именно это, и ничего более. Матрёна же помогает мне приподняться и сесть, и даёт напиться, и снова чем-то мажет спину, и гладит по голове.

— Спи, тебе нужно спать. Спрошу сейчас, кто в лавку за травками сможет сбегать, заварим, уснёшь без снов и без боли. А там глядишь, полегчает.

Она уходит, приходит, уходит снова. Я лежу как в полузабытьи — иногда меня словно выбрасывает в эту реальность, эту комнату и эту боль, иногда я снова куда-то проваливаюсь.

В один из таких провалов я снова ощущаю, как меня кто-то гладит по голове.

— Силы-то много оказалось, ну я так и думала. Это ничего, это хорошо, это пройдёт. Боль уйдёт, но не навсегда. Магия — это всегда страшно и больно, но это ещё и прекрасно, и ты ещё поймёшь, насколько. Дар у тебя редкий, найдёшь того, кто поможет раскрыть, будешь учиться, там, рядом с тобой, такие есть, чай, не откажутся от одарённой ученицы. И ты справишься, совершенно точно справишься.

Она сидит рядом со мной, такая… чужая здесь. Круглое лицо, совсем не европейский разрез глаз, волосы в косах — отчего-то вперемешку пшеничные и чёрные. И одета-то в этот раз не в европейское платье, а в какую-то замшевую рубаху с орнаментом, и с меховой опушкой на запястьях. Руки движутся, и тихо позвякивают на тех руках наборные браслеты — круглые бусины, резные костяные и полированные каменные. От её рук по телу расходится такое ощущение… тепла и покоя, и кажется, я засыпаю, засыпаю без сновидений.

В таком состоянии я провожу несколько дней. Изредка просыпаюсь, вижу комнату, которую делила с Наташей, но самой Наташи не вижу. Никто, кроме Матрёны, ко мне не заглядывает, а Матрёна тоже не задерживается надолго — приносит питьё, от него спится лучше, чем без него, намазывает чем-то спину, это тоже облегчает жизнь. Как будто силы возвращаются, но очень, очень медленно.

— Ты спи, пока дают, — говорит Матрёна в какой-то из заходов ко мне. — Кирила Евсеич как оклемался, то очень злой ходил, явно ж не ожидал, как всё выйдет. И как с тобой быть, он не знает. К тебе никто и приближаться не хочет, Наташка у Арины с Танькой за занавеской живёт, сюда и заглянуть боится. Ульяна Федотовна говорит, что у Дарьи-то Кирилловны не могло быть такой дочери, и что тебя подменили и подкинули, и что ты от какой-то полюбовницы, значит, Платона-то Петровича народилась, а выдали за их родню. Мол, у Апрелковых отродясь такого не бывало, стыд и позор, и что она такого в доме не потерпит. Кирила Евсеич помалкивает, но определённо что-то о тебе решает. Но что решает — никому не говорит.

— А что он может обо мне решить? — спрашиваю шёпотом, говорить в полную силу мне ещё трудно.

— Как с тобой дальше быть.

— Может, он меня обратно в Урик отправит? А Катерина Дмитриевна примет? — правда, я и сама в это не верю.

— Вряд ли, — вздыхает Матрёна. — Он сделает так, как ему проще. И выгоднее. Хотя какая уж тут выгода!

А потом, поздним вечером, неожиданно зашла Аксинья, ближняя Ульяны Федотовны, та самая, которая, говорят, где-то на богомолье себе что-то там намолила. Тоже села возле меня, вздыхала.

— Ты, девонька, не противься, тебе здесь быть не надо. Ничего хорошего для тебя здесь нет. Ни научения, ни помощи, ничего. И когда решат, как с тобой быть, ты подумай и согласись, всё лучше будет, чем вот так.

Я не понимала, на что соглашаться, да и не спрашивал меня никто. И я очень сомневалась, что в принципе спросят, скорее уж — нет, поставят перед фактом.

— Что вы знаете? — спросила я тихонечко.

— Ничего, — покачала она головой с улыбкой, — ничего. Мне не говорят, нет. Но определённо что-то решат. И это будет к лучшему, поверь.

Я в целом верила, потому что лучше, чем здесь — несложно. И когда меня наконец-то призвал к себе Кирила Евсеич, была готова соглашаться.

Я ещё была слаба и еле держалась на ногах, а пока дошла до нужной двери по коридору — держалась за стенку. Постучаться смогла очень тихо, еле-еле, меня даже не сразу услышали. Дверь распахнулась, едва не сбив меня с ног, и Ульяна Федотовна скупо кивнула — заходи, мол.

Сама она вернулась в кресло сбоку от стола Кирилы Евсеича, и он тоже восседал в кресле — за столом. Мне сесть не предложили.

— И что это ты нам устроила? — нахмурившись, поинтересовался Кирила Евсеич.

Что? Ещё я и устроила? Впрочем, в здешней вывернутой наизнанку логике, конечно же, во всём виновата я.

— И что же я устроила? — интересуюсь. — Я, видите ли, не помню.

Ну или почти не помню, что одно и то же в нашем случае.

— Не помнит она, надо же, — начала было Ульяна Федотовна, но Кирила Евсеич её тут же прервал.

— Помолчи, Ульяна, помолчи. Что мы знаем о её проклятом наследии? Я вот — ничего. Дарья наша отродясь ничем подобным не страдала, сердешная, это ж явно от Голохвостовых зараза проклятущая.

— Почему… зараза? — не поняла я. — Разве кто-то ещё в доме проявил себя подобным образом?

Я и о себе-то толком не поняла, если честно. А как можно заразиться чем-то подобным, и вовсе не представляла.

— В том и беда, что никто не хочет теперь с тобой дело иметь и под одной крышей жить, — сообщил он. — А мне проще тебя из дому отправить, чем лишиться людей, которые служат мне верой и правдой уже не первый год. Страху-то натерпелись с горкой! Более не желают. А ты ж не поклянёшься, что ничего такого больше никогда не вытворишь.

— Как я могу поклясться в том, чего сама не знаю и не понимаю? — интересуюсь.

И вообще, стоять тяжело. Бунт? Бунт.

Я сделала два шага назад, к стене, не спуская взгляда с Кирилы Евсеича. И медленно опустилась на лавку.

— А в том, что знаешь и понимаешь — неужто можешь? — усмехнулся он.

— В чём-то, может быть, и могу. Но о том дне вы знаете больше моего, — я про себя понимаю, что это не факт, но можно ж сказать?

— Ничего я не знаю. Дарья у нас была обычная, ничего такого. И в родове тоже никого не было с… подобным вот. Шила, говорят, в мешке не утаишь, а мне нельзя, чтоб знали — мол, у Апрелковых в доме опасная бесноватая. У меня, понимаешь ли, дело, торговля, если о таком узнают — кто ж тогда купит хоть лес, хоть пушнину, хоть соль, хоть ещё что?

— И что же теперь? Всё ж равно разболтают.

Мне в самом деле было любопытно — что теперь. И даже то, что решалась моя дальнейшая судьба, тоже отчего-то не трогало. Ну, решается. Ну, как-то будет. Я, конечно, понимаю, что всегда есть, куда хуже, и со дна могут постучать в самый неожиданный момент. Но сейчас я ощущала себя настолько слабой, что мне и вправду не было разницы — что там надумает Кирила Евсеич.