— Завтра в обед, за нами заедут, — предупредил он меня.

— Я буду готов, — заверил его я.

Три огромных племени заняли гигантскую территорию, расположившись далеко за городом, там, где верблюдом, овцам и лошадям можно было найти пропитание. Мы ехали тайно, переодевшись в арабские одежды в сопровождении всего двадцати человек охраны.

Ехавший рядом со мной Абу Яхья Ибрахим, тихо рассказывал мне о старейшинах, их характерах и тому, с чего лучше было начать разговор.

— Времена сейчас сложные, сахиб Инико, дождей давно не было, — говорил он так тихо, чтобы слышал один я, — так что пастбища хиреют, скот начинает голодать, а впереди зима.

Зима в Африке была конечно не чета зиме в Кастилии, всё же тут сезоны были более сглаженными, чем у меня на родине, но это не отменяло того факта, что берберы и бедуины беспокоились о будущем.

— То есть старейшины будут заинтересованы? — поинтересовался я у него.

— Только в том, чтобы получать, — улыбнулся мне купец, — но не давать. Никому не нравится, когда его соплеменники умирают.

Я помолчал, потом поинтересовался тому, что меня волновало больше, чем разговор со старейшинами.

— Сергио сказал вам, что меня интересует в Александрии помимо информации о войсках?

— Да, сахиб Инико, — улыбнулся купец, — не волнуйтесь, я уже отправил письмо своим партнёрам, они перевернут весь город, но найдут вам ваши книги.

— Я лишь примерно знаю, что в них и где они могут храниться, — вздохнул я, — и поскольку у нас не так много будет времени на то, чтобы искать их, я и попросил вас снять копии всех первых страниц древних коптских книг, которые хранятся в их храмах.

— Плата, которую вы предложили за них, слишком велика сахиб, — улыбнулся Абу Яхья, — так что поверьте мне, искать будут все.

— Я благодарен вам, — склонил я голову перед сединами собеседника, — кстати, если уж за это зашла речь, то почему вы не пришли с предложением о сотрудничества ко мне сразу, а решили действовать через султана?

Абу Яхья внимательно на меня посмотрел, но видя, что я и правда заинтересован, он ответил.

— Вы не такой, как остальные франки, сахиб Инико, — старик покачал головой, — чем больше я узнавал о вас, тем больше боялся. Так что осторожность, вот, что не давало мне поговорить с вами напрямую.

— Боялись? Почему? — удивился я.

— Вы ведь заболели чумой, там в Мисурате, — он не спросил, а утверждал.

— Да, но поправился, — пожал я плечами, — сейчас, как видите, я здоров.

— Многие до конца жизни благодарили бы Аллаха за то, что остались в живых, вы же воспринимаете это, как будто просто один из эпизодов своей жизни, — осторожно заметил он, — и что более странно, все ваши люди говорят об этом так же. Будто для вас это действительно пустяк.

— Ну не пустяк, — покачал я головой, — я тоже усердно молился своему Богу, чтобы он защитил меня, но вы правы Абу Яхья, моя вера и правда сильна, чтобы я воспринимал случившееся, словно чудо.

— Сахиб, — старик споткнулся о свои же слова, — а вы не могли бы посмотреть мою маленькую внучку, когда мы вернёмся в город? Она медленно умирает и ни доктора, ни имамы не могут помочь моей семье. Я не знаю, к кому могу ещё обратиться за помощью, если Аллах не слышит мои молитвы. Я в таком отчаянии, что готов заплатить вам за это сколько скажете…

— Абу Яхья, остановитесь, — я поднял руку, — я посмотрю вашу внучку, бесплатно и только потому, что она ребёнок.

В глазах старика показалась влага и он кивнул, меняя тему.

Переговоры со старейшинами двух племён бедуинов и одного берберского оказались настолько лёгкими, что даже Абу Яхья слушал нас, открыв рот. Я не сказал ему причину того, что старики кочевников увидев меня, стали вести себя, словно маленькие, скромные мышки, а всё потому, что мне сразу же при приезде в становище встретился старый знакомый — Саид аль-Бадри. Увидев меня, без горба, спокойно слезающего с лошади посреди купцов из Триполи и собственной охраны, он стрелой помчался в шатёр своих старейшин и уже через пять минут, меня с глубокими поклонами и великим почтением провели в большой шатёр, где мы всего за час обо всё договорились. Я посмеивался про себя, когда при разговоре с ними, словно невзначай дотрагивался до орнамента Корана, который лежал под моей правой рукой, и при виде него, все до одного, становились послушнее овечки. Нечестно? Возможно, но зато я здорово сэкономил себе время, поскольку не жадничал, не давил на них, разговаривал как с равными и давал большие возможности заработка, особенно упирая на то, что зима близко.

Результатом этих переговоров было то, что в обратный путь со мной отправился Саид аль-Бадри, которого назначали связным между мной и племенами. Мужчина, который хотел меня изначально обратить в рабство, сейчас был страшно горд доставшейся ему миссией, и это он ещё не знал, сколько у меня кораблей и воинов точно.

Старейшины просили меня остаться у них, хотя бы на день, но я посмотрев на купца, который беспокоился о своей внучке и почему-то решил, что я могу ей помочь, ответил.

— Мне нужно ещё сегодня осмотреть больного ребёнка, уважаемые, она умирает от неизвестной болезни.

Все просьбы и вопросы ко мне тут же исчезли, мне выдали Саида аль-Бадри и с почестями проводили за изгородь их стойбища.

— Едем к вам домой, Абу Яхья, — обратился я к старику.

— Но уже поздно, сахиб Инико, — он лишь попытался проявить вежливость, но я видел, с какой радостью вспыхнули его глаза.

— Если я не потревожу сон ваших близких, я готов осмотреть ребёнка ночью, — ответил я и он тут же сказал, что любой сон ничто против жизни невинной души.

До Триполи мы добрались действительно сильно за полночь и сразу направились к дому купца, который находился неподалёку от дворца наместника и сам выглядел словно небольшой дворец, с кучей построек, конюшен и даже большим садом с фонтанами. Только сейчас, когда я это увидел, то понял, насколько Абу Яхья богат.

Абу Яхья Ибрахим вошёл в дом первым, и отметая слуг, словно пыль, зашагал к женской половине, я следом за ним, а всем остальным с нами прибывшим, внутрь было запрещено входить, и они остались на мужской половине дома. Богатый купец двигался быстро, и в этой спешке я видел отчаяние человека, который боится опоздать.

— Это ведь женская половина, Абу Яхья Ибрахим, — попытался остановиться его я, когда мы вошли на половину дома, где на стенах висели одни ковры, но старик отмахнулся, словно была причина, много важнее этого.

В глубине дома, куда он меня привёл, в окружении кучи женщин, лежала девочка — пятилетняя, хрупкая, тонкая, словно веточка граната, на которой уже почти не держатся листья. Её лицо было бледным, а под глазами залегли тени, которые не должны были появляться у ребёнка её возраста. Даже стоя рядом, я видел, что она дышит неглубоко, и дыхание её было неровным.

Я приказал принести мне воды и чистое полотенце, а также всем выйти из комнаты, кроме конечно купца. Женщины попытались возмутиться, но под тяжёлым взглядом хозяина дома, поклонились и исчезли.

Вымыв руки и вытерев их о полотенце, я опустился к девочке. Абу Яхья сел рядом, не как купец, привыкший распоряжаться караванами и кораблями, а как старик, у которого из рук выскальзывала последняя надежда. Его пальцы перебирали чётки, и я видел, как он шепчет молитву.

— Давно это с ней? — начал я опрос, сам в это время осматривая проснувшуюся девочку, осторожно её переворачивая.

— Третий месяц, сахиб, она гаснет, как лампа, в которой ещё есть масло, но фитиль будто не хочет гореть.

— Как её зовут? — поинтересовался.

— Аиша, — ответил Абу Яхья Ибрахим.

Я, закончив первичный осмотр, осторожно взял её руку и почувствовал тонкий, слабый пульс. Приложил ладонь к её лбу, я почувствовал, что её кожа была тёплой, но жара не было, что меня удивило.

— Она жалуется на боль? — я посмотрел на купца, считая пульс.