— Сигмунд, правда, что скоро откроют Монаду 158?

— Так говорят, да.

— А какова она будет?

— Очень похожа на 116, полагаю. Тысяча этажей, обычные службы. Сначала, наверно, семьдесят семей на этаж, всего около четверти миллиона, но до нормы её быстро доведут.

Аурея сжимает ладони.

— Сколько человек отправят туда отсюда, Сигмунд?

— Право, не знаю.

— Но кого-то ведь отправят?

Мемнон мягко замечает:

— Аурея, давай поговорим о чём-нибудь приятном.

— Кого-то всё-таки отправят отсюда, — упорствует она. — Ну же, Сигмунд. Ты же постоянно в Луисвилле, среди начальства. Сколько?

Сигмунд смеётся.

— Ты слишком преувеличиваешь моё значение здесь, Аурея. Никто мне ни слова не сказал о том, как будут заселять Монаду 158.

— Но теорию-то ты знаешь. Можешь же прикинуть.

— Ну, да. — Сигмунд совершенно спокоен; тема для него чисто отвлечённая. Он, кажется, не замечает источника волнения Ауреи. — Естественно, если мы исполняем долг перед Богом, творя жизнь, нам нужно и заботиться о том, чтобы всем было где жить, — говорит он. Рука привычным жестом поправляет непослушный локон. Глаза светятся; Сигмунд обожает читать лекции. — Поэтому мы продолжаем строить городские монады, и, разумеется, всякий раз, когда к созвездию Чипиттс прибавляется новая, её приходится заселять из других зданий Чипиттса. Это разумно с генетической точки зрения. Хотя каждая монада достаточно велика, чтобы обеспечить нормальное смешение генов, наша склонность делиться внутри здания на города и сёла приводит к значительному инбридингу, а это, говорят, вредно для вида в долгосрочной перспективе. Но если взять по пять тысяч человек из каждой из пятидесяти монад, скажем, и бросить их вместе в новую — получится объединённый генофонд из двухсот пятидесяти тысяч особей, которого раньше не было. Впрочем, главная и самая неотложная причина строительства новых зданий — снятие демографического давления.

— Без грязных намёков, Сигмунд, — предупреждает Мемнон.

Сигмунд ухмыляется.

— Нет, я серьёзно. Конечно, есть культурный императив: плодись и множись, плодись и множись. Это естественно после мук домонадных времён, когда все ломали голову, куда девать всех этих людей. Но даже в мире городских монад нужно планировать упорядоченно. Превышение рождений над смертями довольно стабильно. Каждая монада рассчитана на восемьсот тысяч человек при комфортном размещении, с возможностью втиснуть ещё тысяч сто — но это предел. Сейчас, как известно, каждая монада Чипиттса старше двадцати лет уже превышает максимум минимум на десять тысяч, а некоторые подбираются вплотную. В 116 пока не слишком плохо, но вы сами знаете, что есть горячие точки. В Чикаго, например, тридцать восемь тысяч…

— Тридцать семь тысяч четыреста два на сегодняшнее утро, — поправляет Аурея.

— Всё равно. Это почти тысяча человек на этаж. А запрограммированная оптимальная плотность для Чикаго — всего тридцать две тысячи. Значит, очередь на отдельную квартиру в вашем городе уже приближается к целому поколению. Общежития битком набиты, люди умирают недостаточно быстро, чтобы освобождать место для новых семей, — поэтому Чикаго и сплавляет часть своих лучших жителей в Эдинбург, Бостон и… ну, в Шанхай. Как только откроется новое здание…

Аурея говорит стальным голосом:

— Сколько из 116 туда отправят?

— По теории — по пять тысяч из каждой монады при нынешних уровнях, — отвечает Сигмунд. — Немного подкорректируют с учётом различий в населённости зданий, но считай — пять тысяч. При этом в 116 найдётся около тысячи добровольцев…

— Добровольцев? — ахает Аурея. Ей немыслимо представить, что кто-то сам захочет покинуть родную монаду.

Сигмунд улыбается.

— Пожилые, милая. Лет двадцати-тридцати. Соскучившиеся, может, застрявшие в карьере, уставшие от соседей — кто знает? Звучит непристойно, да. Но тысяча добровольцев будет. Значит, ещё около четырёх тысяч придётся выбирать по жребию.

— Я же говорил тебе об этом утром, — замечает Мемнон.

— Эти четыре тысячи будут брать наугад по всей монаде? — спрашивает Аурея.

Сигмунд говорит мягко:

— Наугад, да. Из общежитий новобрачных. Из бездетных.

Наконец-то. Правда открыта.

— Почему именно нас? — вопит Аурея.

— Самый добрый и самый благословенный способ, — отвечает Сигмунд. — Нельзя вырывать маленьких детей из их монадной среды. У пар из общежитий нет той же привязанности к общине, что у нас… что у других… что… — Он запинается, словно впервые осознаёт: речь идёт не о гипотетических людях, а об Аурее и её собственной беде. Аурея начинает рыдать. Он говорит: — Милая, прости. Такова система, и система хорошая. Идеальная, в сущности.

— Мемнон, нас вышлют!

Сигмунд пытается её успокоить. У них с Мемноном, настаивает он, лишь ничтожный шанс быть выбранными. В этой монаде тысячи и тысячи людей подходят для перевода. И переменных факторов так много… — но её не утешить. Не стесняясь, она дает волю бурным эмоциям, которые как гейзеры вырываются в комнату, но потом испытывает стыд. Она понимает, что испортила вечер всем. Но Сигмунд и Мэймлон относятся к этому мягко, а Мемнон не упрекает её, когда торопливо уводит вниз через лифт, на пятьдесят два этажа ниже — домой, в Чикаго.

В ту ночь, хотя она жаждет его всей силой, Аурея отворачивается, когда Мемнон тянется к ней. Долго лежит без сна, слушая всхлипы и счастливые стоны пар, распростёртых на спальных платформах вокруг, и наконец засыпает. Аурее снится, будто она рождается. Она внизу, в энергостанции городской монады 116, в четырёхстах метрах под землёй, и её запечатывают в капсулу подъёмной шахты. Здание гудит. Она рядом с теплоотводом, с установкой переработки мочи, с прессами для отходов и со всей остальной служебной начинкой, которая поддерживает жизнь структуры, — со всеми этими тёмными, скрытыми секторами монады, которые ей когда-то показывали в школьной экскурсии. Теперь шахта несёт её вверх, вверх через Рейкьявик, где живут ремонтники, вверх через буйную Прагу, где у каждого по десять детей, вверх через Рим, Бостон, Эдинбург, Чикаго, Шанхай, даже через Луисвилл, где администраторы обитают в немыслимой роскоши, и вот она уже на самой вершине здания, на посадочной площадке, куда прилетают скоростные челноки из далёких башен, в площадке открывается люк, и Аурею выбрасывает наружу. Она взмывает в небо, надёжно укрытая в своей уютной капсуле, пока холодные ветры верхних слоёв атмосферы бьют по ней. Она в шести километрах над землёй и впервые смотрит вниз на весь монадный мир. Так вот оно как, думает она. Сколько зданий. И всё же сколько открытого пространства!

Она плывёт над созвездием башен. Ранняя весна, и Чипиттс зеленеет. Внизу — сужающиеся кверху сооружения, в которых живут более сорока миллионов людей этого городского скопления. Её поражает аккуратность созвездия, геометрическая расстановка зданий, образующих ряд шестиугольников внутри большей территории. Зелёные площади разделяют башни. Никто никогда не посещает эти территории, но их ухоженные газоны — отрада для глаз из окон монады, а с такой высоты они кажутся дивно гладкими, словно нарисованными на земле. У низших классов на нижних этажах лучший вид на сады и бассейны — своего рода компенсация. С высоты Аурея не рассчитывает разглядеть детали этой зелёной поверхности, но спящий разум вдруг дарит ей необычайную остроту зрения, и она различает мелкие золотистые головки цветов; она чует терпкий цветочный аромат.

Голова кружится, пока она жадно впитывает сложность Чипиттса. Сколько городов — по двадцать пять в городской монаде? Тысяча двести пятьдесят. Сколько деревень — по семь-восемь в городе? Больше десяти тысяч. Сколько семей? Сколько ночных блудников сейчас бродят, сейчас запрыгивают в свободные постели? Сколько рождений в день? Сколько смертей? Сколько радостей? Сколько горестей?

Она без усилий поднимается на высоту десяти километров. Ей хочется увидеть сельскохозяйственные коммуны, что лежат за пределами городского созвездия.