Сигмунд Клавер — один из счастливчиков. Его плодовитость обеспечила ему незыблемое положение в монаде 116. Его статус вне опасности.

Хотя Сигмунду едва исполнилось четырнадцать, у него уже двое детей. Сына зовут Янус, а новорождённую дочь назвали Персефоной. Сигмунд живёт в красивой пятидесятиметровой квартире на 787-м этаже, немного выше середины Шанхая. Он специализируется на теории городского управления и, несмотря на юный возраст, уже проводит значительную часть времени в качестве консультанта администраторов Луисвилла. Он невысок, изящно сложен, довольно силён, с крупной головой и густыми вьющимися волосами. В детстве он жил в Чикаго и был одним из ближайших друзей Мемнона. Они и теперь часто встречаются; то, что сейчас они живут в разных городах, ничуть не мешает их дружбе.

Когда Холстоны встречаются с Клаверами, встречи всегда проходят в квартире Сигмунда. Клаверы никогда не спускаются в Чикаго навестить Аурею и Мемнона. Сигмунд утверждает, что в этом нет никакого снобизма.

— Зачем нам вчетвером сидеть в шумном общежитии, — спрашивает он, — если мы можем с комфортом собраться в уединении моей квартиры?

Аурее эта позиция кажется подозрительной. Жителям монады вообще-то не полагается придавать такое значение уединению. Неужели общежитие недостаточно хорошо для Сигмунда Клавера?

Когда-то Сигмунд жил в том же общежитии, что Аурея и Мемнон. Это было два года назад, когда все они только поженились. Несколько раз в те давние дни Аурея отдавалась Сигмунду. Его внимание льстило ей. Но очень скоро жена Сигмунда забеременела, благодаря чему Клаверы получили право подать заявку на собственную квартиру, а успехи Сигмунда в профессии позволили ему найти место в Шанхае. С тех пор как он покинул общежитие, Аурея больше не делила с ним свою спальную платформу. Её это огорчает: ей нравились объятия Сигмунда, — но сделать тут почти ничего нельзя. Вероятность того, что он придёт к ней как ночной блудник, невелика. В настоящее время сексуальные отношения между жителями разных городов считаются неприличными, и Сигмунд следует обычаю. Он может совершать ночные визиты в городах, расположенных выше его собственного, но вряд ли станет спускаться ниже.

Теперь Сигмунд, очевидно, предназначен для более высокого положения. Мемнон говорит, что к семнадцати годам он будет уже не специалистом по теории городского управления, а настоящим администратором и поселится в высоком Луисвилле. Уже сейчас Сигмунд проводит много времени с руководителями монады. И, как слышала Аурея, с их жёнами тоже.

Он превосходный хозяин. В его квартире тепло и уютно, а две стены сверкают панелями из одного из новых декоративных материалов. Материал издаёт мягкое гудение, настроенное на выбранный хозяином спектральный рисунок. Сегодня вечером Сигмунд почти довёл панели до ультрафиолетового диапазона, а звуковое излучение настроил почти на ультразвук; результат напрягает чувства, подталкивая их к предельной восприимчивости, — возбуждающий вызов.

Сигмунд также обладает безупречным вкусом в обращении с ароматическими отверстиями комнаты: воздух наполнен жасмином и гиацинтом.

— Хотите немного встряхнина? — спрашивает он. — Только что с Венеры. Очень благословенная вещь.

Аурея и Мемнон улыбаются и кивают. Сигмунд наполняет большую рифлёную серебряную чашу дорогой мерцающей жидкостью и ставит её на столик-пьедестал. Одно прикосновение к ножной педали — и столик поднимается на высоту ста пятидесяти сантиметров.

— Мэймлон? — говорит он. — Присоединишься к нам?

Жена Сигмунда помещает младенца в детскую нишу возле спальной платформы и подходит к гостям. Мэймлон Клавер довольно высока, смугла, с тёмными волосами; её элегантная красота имеет какой-то измождённый оттенок. Высокий лоб, выступающие скулы, острый подбородок; глаза — живые, блестящие, широко расставленные — кажутся почти слишком большими, слишком властными на её бледном, сужающемся к подбородку лице.

Утонченность красоты Мэймлон заставляет Аурею испытывать неловкость из-за собственных мягких черт лица: курносого носа, округлых щёк, полных губ, лёгкой россыпи веснушек на золотисто-коричневой коже. Мэймлон — самая старшая в комнате, ей почти шестнадцать. Груди у неё налились молоком; после родов прошло всего одиннадцать дней, и она кормит ребёнка грудью.

Аурея никогда не встречала никого другого, кто решил бы кормить грудью. Впрочем, Мэймлон всегда была не такой, как все. Жена Сигмунда до сих пор немного пугает Аурею — такая холодная, такая уверенная в себе, такая зрелая. И такая страстная. Когда Аурее было двенадцать и она только стала невестой, её сон снова и снова нарушали крики экстаза Мэймлон, эхом разносившиеся по всему общежитию.

Теперь Мэймлон наклоняется и касается губами чаши со встряхнином. Все четверо пьют одновременно. На губах Ауреи танцуют крошечные пузырьки. Аромат кружит ей голову. Она заглядывает в глубину чаши и видит, как возникают и распадаются абстрактные узоры.

Встряхнин немного опьяняет, вызывает лёгкие галлюцинации; он обостряет зрение и подавляет внутреннее беспокойство. Его получают в некоторых мускусных болотах в низинах Венеры; порция, предложенная Сигмундом, содержит миллиарды инопланетных микроорганизмов, которые продолжают брожение и деление даже в процессе переваривания и усвоения. Аурея чувствует, как они распространяются по её телу, завладевая лёгкими, яичниками, печенью. От них её губы становятся скользкими. Они освобождают её от печалей.

Но кайф одновременно оказывается и спадом: пережив первые, наполненные видениями мгновения, она выходит из них умиротворённой и покорной. Ложное счастье овладевает ею, пока последние завитки цвета скользят за её веками и исчезают.

После ритуала питья они разговаривают. Сигмунд и Мемнон обсуждают мировые события: новые монады, сельскохозяйственную статистику, слухи о распространяющейся зоне дезурбанизированной жизни за пределами коммун и тому подобное. Мэймлон показывает Аурее ребёнка. Девочка лежит в детской нише,  пускает слюни, булькает, тихонько агукает.

Аурея говорит:

— Наверное, какое облегчение — больше не носить её в себе!

— Да, приятно снова видеть свои ноги, — говорит Мэймлон.

— А тяжело ли быть беременной?

— Есть свои неудобства.

— Растяжение? Как можно так раздуться и выносить это? Кожа вот-вот лопнет. — Аурея вздрагивает. — И всё внутри тела смещается, перетасовывается. Почки упираются в лёгкие — вот как я себе это представляю. Прости. Наверно, преувеличиваю. Я ведь на самом деле не знаю.

— Не так уж плохо, — отвечает Мэймлон. — Хотя, конечно, странно и немного тягостно. Но есть и светлые стороны. Сам момент родов…

— Это очень больно? — спрашивает Аурея. — Я представляю, что да. Что-то такое большое, рвущееся сквозь тело, выскакивающее прямо из…

— Восхитительно, блаженно. Вся нервная система просыпается. Ребёнок, выходящий наружу, — это как мужчина, входящий внутрь, только в двадцать раз слаще. Этого не описать. Нужно пережить самой.

— Хоть бы и мне, — говорит Аурея, уныло, ловя последние крупицы своего кайфа. Она просовывает руку в детскую нишу, чтобы коснуться ребёнка Мэймлон. Быстрый ионный импульс очищает кожу, прежде чем пальцы коснутся пухлой щёчки маленькой Персефоны. Аурея говорит:

— Господи, благослови, я ведь хочу исполнить свой долг! Врачи говорят — с нами обоими всё в порядке. Но…

— Нужно терпение, милая. — Мэймлон слегка обнимает Аурею. — Благослови господь, и твой час придёт.

Аурея сомневается. Вот уже двадцать месяцев она разглядывает свой плоский живот, ожидая, когда он начнёт округляться. Благословенно творить жизнь — она знает. Если бы все были такими же бесплодными, как она, кто бы заполнял монады? Её вдруг охватывает ужасное видение: колоссальные башни почти пусты, целые города запечатаны, энергия гаснет, стены трескаются, и лишь несколько сморщенных старух плетутся по коридорам, когда-то кишащим счастливыми толпами.

Одна навязчивая мысль рождает другую, и она оборачивается к Сигмунду, врываясь в разговор мужчин: