Руки Диллона ложатся на проецитроны, которые кажутся ему колючими и горячими; он вжимает их в панель, и из инструмента извлекаются угрюмые цвета. Он включает звуковое сопровождение и извлекает звуки, заставляющие заныть его старые кости в отвислых мускулах. “Фу, как неправильно!” Этого следовало ожидать. Всё время расширяться, а затем всё время свёртываться. “Но почему свёртывание зашло так глубоко?” И сейчас Диллон прямо принуждает себя играть. Потерзав десять минут инструмент и свои нервы, он выключает космотрон и уходит. Он направляется в Сан-Франциско, 160-ю этажами ниже. Это не так уж много — к рассвету он будет там.

Часть четвёртая ¹⁴

Джейсон Кеведо живёт в Шанхае, в самом низу. Его квартира на 761-м этаже, а следующий — 760-й этаж — уже в Чикаго, в котором не пристало жить учёному. Его жена Микаэла часто выговаривает ему, что их скромное положение в Шанхае — прямое отражение качества его работы. Микаэла из тех жён, которые часто высказываются подобным образом.

Большую часть рабочего времени Джейсон проводит в Питтсбурге, где сосредоточены архивы. Он — историк, и ему приходится рыться в документах и записях. Ведёт он свои исследования в холодной маленькой каморке на 185-м этаже монады почти в центре Питтсбурга. Правда, у него вовсе не было нужды работать там, так как всё, что имелось в архивах, легко могло бы быть доставлено инфотерминалом в его собственную квартиру. Но он считал, что иметь кабинет, где он может регистрировать, систематизировать и хранить необходимые материалы, — дело профессионального престижа. Он так и сказал, когда ему пришлось нажать на нужные пружины, чтобы добиться выделения ему кабинета: “Восстановление предыдущих эпох — деликатная и сложная задача, которая должна выполняться в соответствующих условиях, иначе…”

Истина же заключалась в том, что, если бы он не спасался ежедневно от Микаэлы и пятерых малышей, то он бы просто не выдержал. Накопляющееся расстройство и унижение могло бы заставить его совершить антиобщественные поступки, а, может быть, даже и насилие. Он понимал, что антиобщественной личности в монаде места нет. Если под одной и той же крышей живёт свыше восьмисот тысяч людей, то необходима абсолютная общественная гармония. Он понимал, что, если он выйдет из себя, то его просто бросят в Спуск и превратят в энергию. Поэтому он был осторожен.

Джейсон — мужчина низкого роста со светло-зелёными глазами, редеющими русыми волосами и приятной речью.

— Твоя скромная внешность обманчива, — сказала ему прошлым летом восхитительная Мэймлон Клавер, — такие, как ты, подобны спящему вулкану. Вы взрываетесь внезапно, страстно и изумительно. 

Он полагает, что она, весьма вероятно, права, и очень опасается оказаться в такой ситуации. Он безнадёжно влюблён в Мэймлон по меньшей мере последние три года, и уж, наверняка, с той прошлогодней ночной пирушки. Но он никак не осмеливается тронуть её. Муж Мэймлон — знаменитый Сигмунд Клавер, который, хотя ему ещё нет и пятнадцати, всеми признан, как один из будущих городских лидеров. Джейсон не боялся, что Сигмунд будет против. В монаде, естественно, ни один мужчина не имел права прятать свою жену ни от кого, кто бы ни пожелал её. Не боялся Джейсон и того, что могла бы сказать Микаэла. Он знает свои права. Просто он боялся Мэймлон. И вероятнее всего, себя.

“Только для справок. Городские половые излишества. Всеобщая половая доступность. 

Уменьшение собственнических браков, конец концепции нарушения супружеской верности. Ночные блудники: когда их права стали впервые общественно узаконенными? Половая жизнь как панацея. Половая жизнь как компенсация за ухудшившееся качество жизни в городских условиях.

Вопрос: действительно ухудшилось качество жизни с победой городской системы?

(Осторожно! Берегись Спуска!) Разделение половой жизни и производства потомства. Значение максимального обмена партнёрами в сверхплотной цивилизации.

Проблема: находится ли сейчас что-либо под запретом и что именно? Проверить табу на межгородской ночной блуд. Как силён? Как широко наблюдается? Проконтролировать эффект всеобщей доступности в современной литературе. Утрата драматического напряжения? Эрозия источников глубоких конфликтов?

Вопрос: Являются ли нравы городской структуры аморальными, постморальными или безнравственными?”

Такие заметки Джейсон записывает на диктофон, когда бы и где бы они ни пришли ему в голову. А эти именно мысли пришли к нему во время ночной блудной прогулки на 155-м этаже в Токио. Он лежал с молодой коренастой брюнеткой по имени Гретль, когда у него возник ряд идей. Несколько минут он ласкал её, и она, страстно задышав, прониклась желанием; таз её закачался вверх и вниз, глаза сузились и превратились в тёмные щёлочки.

“Извини, — сказал он тогда и потянулся за микрофоном через её бурно трепещущие груди. — Я должен кое-что записать”. Подключив микрофон к вводу квартирного инфотерминала, он нажал кнопку, включения устройства для записи в его исследовательском кабинете в Питтсбурге. Затем, быстро шевеля губами и хмурясь, стал наговаривать свои заметки. 

Он часто ходит блудить, но только не в районе Шанхая. Джейсону хватает смелости дерзко пренебрегать традицией: во время своих ночных блужданий каждый должен оставаться вблизи своего дома. Никто не накажет его за такое чуждое условностей поведение, поскольку это всего лишь нарушение общепринятых обычаев, но не городских законов. Никто даже не осудит его открыто. Тем не менее это даёт ему лёгкое трепетное ощущение запретного. Свою привычку Джейсон оправдывает сам перед собой тем, что якобы для него предпочтительнее смешанное культурное обогащение, получаемое им от сношений с женщинами других районов. Втайне же он подозревает, что ему просто неловко спутываться со знакомой женщиной, например такой, как Мэймлон Клавер.

В свои блудные ночи он садится в лифт далеко в глубинах здания, чтобы попасть в такие города, как Питтсбург или Токио, в грязную Прагу или в неряшливый Рейкьявик. Он толкает чужие двери, не имеющие в соответствии с законом запоров, и ложится в постели незнакомых женщин, пахнущих кухней. По закону они обязаны отдаваться ему беспрекословно. “Я из Шанхая”, — говорит он им, и они — “О-оо!” — впадают в благоговение, а он набрасывается на них, как тигр, с пренебрежением, опьянённый своим статусом.

Грудастая Гретль терпеливо дожидается, когда он, Джейсон, закончит наконец свои занятия и снова приникнет к ней. Муж её, накачавшись какой-то местной алкогольной бурды или, возможно, даже наркотика, лежит на дальнем краю постели ничком, игнорируя жену и Джейсона. Большие тёмные глаза Гретль сияют от восторга. “Вы, шанхайские парни, умеете кружить головы”, — говорит она, и они стремительно отдаются друг другу в обоюдном неистовом порыве.

Домой на 761-й этаж он возвращается поздно. В тусклых коридорах мелькают призрачные тени — это другие жители Шанхая, возвращающиеся с блудных туров. Он входит в свою квартиру. У него 45 м² жилого пространства, не слишком много для семерых: муж с женой и пятеро детей. Но Джейсон не жалуется. Слава богу, каждый берёт то, что ему дают, — у других и того меньше.

Микаэла спит или притворяется спящей. Это — длинноногая смуглая женщина двадцати трёх лет, всё ещё привлекательная, хотя на её лице начинают появляться морщинки — слишком много хмурится. Она лежит полураскрывшись, её длинные блестящие волосы беспорядочно разбросаны вокруг головы. Груди у неё малы, но совершенны; мимоходом Джейсон сравнивает их с выменем Гретль из Токио. Он женат на Микаэле уже девять лет. Когда-то он сильно любил её, пока не обнаружил на дне её души нерастворимый осадок мучительной сварливости.

Микаэла улыбается про себя и сонным движением отбрасывает волосы с лица. У неё вид женщины, которая только что получила предельно удовлетворяющее половое наслаждение.