Джейсон понятия не имеет, навещал ли её в его отсутствие какой-нибудь блудник, но он, разумеется, не имеет права спрашивать её об этом. (“Поискать доказательства? Пятна на постели? Следы на ляжках? Не будь варваром!”) Он знает: даже если к ней никто не приходил сегодня ночью, она постарается создать впечатление, что кто-то был, а если кто-либо приходил и дал ей только умеренное удовольствие, она, несмотря на это, будет улыбаться так, словно побывала в объятиях Зевса. Он знает повадки своей жены.
Дети выглядят умиротворёнными. Им от 2-х до 8 — и лет. Скоро они с Микаэлой обзаведутся ещё одним. Пять малышей — прекрасно для семьи, но Джейсон свои обязанности на алтаре жизни видит в творении жизни. Когда кто-то перестаёт расти, он начинает умирать; это суть человеческого существования, а также популяции городского гиганта, созвездия городов, континента и, наконец, мира. Бог есть жизнь, а жизнь есть Бог.
Он ложится рядом с женой и засыпает.
Ему снится, что Микаэлу приговорили к Спуску за антиобщественное поведение. Её бросают в Спуск. Мэймлон Клавер выражает ему своё соболезнование. “Бедный Джейсон”, — шепчет она. У неё прохладная белая кожа, тонкие черты лица; от неё исходит аромат мускуса; она полна самообладания. Ей ещё нет семнадцати лет, как же она может быть так недосягаемо совершенна? “Помоги мне избавиться от Сигмунда, и мы будем принадлежать друг другу”, — говорит она. Глаза у неё яркие, озорные, побуждающие его стать её избранником. “Джейсон… — шепчет она, — Джейсон, Джейсон, Джейсон…” В её голосе нежность, она ласкает его тело…
Весь в поту, дрожа от ужаса, Джейсон просыпается, едва не впав в непотребный экстаз. Он садится и прибегает к одному из способов покаяния за непристойные мысли.
“Боже мой! — думает он. — Боже мой, боже мой, боже мой! Я не хотел этого. Это всё моё подсознание. Моё чудовищное подсознание, освобождённое от оков”. Он заканчивает психологическое упражнение и ложится снова. На этот раз он видит безобидные сны.
Утром мальчики стремглав убегают в школу, а Джейсон готовится идти в свою лабораторию.
Вдруг Микаэла замечает:
— Разве это не знаменательно, что ты, когда идёшь на работу, спускаешься вниз, а Сигмунд Клавер подымается наверх в Луисвилл?
— Господи, что ты хочешь этим сказать?
— Я вижу в этом символическое значение.
— Символический мусор. Сигмунд — городской администратор, и он сидит там, где все администраторы. Я же — историк и спускаюсь к историкам. Ясно?
— Разве тебе не хотелось бы переехать в Луисвилл?
— Нет.
— Разве у тебя нет самолюбия?
— Разве нам плохо здесь? — спрашивает Джейсон, едва сдерживаясь.
— Почему Сигмунд сделал карьеру уже в 14 или 15 лет, а тебе уже 26, а ты всё ещё только многообещающий?
— Сигмунд честолюбив, — спокойно отвечает Джейсон, — а я нет. Возможно, это наследственное. Сигмунд выслуживается и выигрывает. Большинство же людей не таково. Выслуживание стерилизует, Микаэла. Выслуживание примитивно. Помилуй бог, что плохого в моей карьере? Что плохого в том, что живём в Шанхае?
— Одним этажом ниже, и мы жили бы в…
— В Чикаго. Могу я, наконец, идти?
Он покидает дом. Как знать, не должен ли он направить Микаэлу в офис утешителя для психопригонки к реальности. Уж очень тревожно опустился её порог “возражение — одобрение”, а уровень “надежды” беспокойно возрастает. Джейсон прекрасно отдаёт себе отчёт, что с такими симптомами следует бороться сразу, пока они не вышли из-под контроля и не привели к антиобщественному поведению и дематериализации в Спуске. Наверное, Микаэла нуждается в услугах нравственных инженеров. Но он отбрасывает мысль о вызове утешителя.
— Мне почему-то не нравится мысль о том, что кто-то станет копаться в психике моей жены, — ханжески произносит он, а насмешливый внутренний голос подсказывает ему, что он не принимает мер к Микаэле потому, что тайно желает видеть, как она станет настолько антиобщественной, что её вынуждены будут сбросить в Спуск.
Он входит в лифт и заказывает 185-й этаж. В Питтсбург. В состоянии невесомости он пролетает сквозь города, образующие монаду 116: Чикаго, Эдинбург, Найроби, Коломбо…
Сорок этажей составляют один город. Двадцать пять городов монады 116 заключают в себе последовательные слои громадного сверх города — башни из сверхнапряжённого бетона трехкилометровой высоты, самостоятельной единицы, заселённой более чем восемьюстами тысячами человеческих существ. В большинстве городов монады живёт от тридцати до сорока тысяч людей, но есть и исключения. Луисвилл — фешенебельное местопребывание городских администраторов — заселён редко; роскошь является компенсацией, предоставляемой администраторам за должностные тяготы. Рейкьявик, Варшава и Прага — три придонных города, где живёт обслуживающий персонал и простые разнорабочие, — перенаселены; теснота там считается выгодной. Всё продумано с учётом максимальной пользы.
Монада 116 выглядит примерно так: её центральный обслуживающий сердечник обеспечивает свет, свежий воздух, тепло, холод и т. п. Большая часть пищеприготовительных работ возложена на централизованные кухни. На глубине четырехсот метров под земной поверхностью находятся вспомогательные службы: мусорные прессы, фабрики для переработки отбросов, градирня, силовые генераторы и всё остальное, без чего невозможна жизнь монады. Пища — единственное, что поступает извне, из сельскохозяйственных общин, расположенных за пределами городской зоны. Здание, в котором живёт Джейсон, является одним из более чем пятидесяти идентичных сооружений, составляющих Чипиттское созвездие, население которой в этом, 2382-м году достигло 41 миллиона. В мире много таких городских объединений: Босваш, Сансан, Шанконг, Бокарак, Венбуд, а общая численность человеческого населения Земли перевалила за 75 миллиардов. Благодаря новой, вертикальной, компоновке городских жилых массивов остаётся вполне достаточно земли для удовлетворения потребности в продовольствии большого количества людей.
По мере того как лифт спускается вниз, Джейсон чувствует успокоительную надёжность здания вокруг него. Монада — его мир. Он никогда не бывал за её пределами. Да и зачем? Его семья, его друзья, вся его жизнь здесь, в городе. Его город располагает театрами, стадионами, школами, больницами, молитвенными домами. Его инфотерминал даёт ему доступ к любым произведениям искусства, которые считаются благотворными для человеческой психики. Насколько ему известно, никто не покидал здания, за исключением тех, кому по жребию выпало переселиться в новую, несколько месяцев назад открывшуюся монаду 158 и кто, конечно, никогда уже не вернётся обратно. Существует, правда, молва, что городские администраторы ездят по делам из здания в здание, но Джейсон далеко не уверен в том, что это действительно так, он не видит нужды в таких путешествиях. Разве не существует систем дальней связи, соединяющих монады и способных передать всю относящуюся к делу информацию?
Это великолепная система. Как историк, имеющий привилегию пользоваться записями домонадской эпохи, он лучше, чем другие, понимает, как она совершенна. Он представляет себе хаос, царящий в прошлом. Ужасающую свободу — отвратительную необходимость делать выбор. Небезопасность. Беспорядок. Отсутствие плана. Бесформенность содержания, смысла жизни.
Джейсон достигает 185-го этажа и проходит по сонным коридорам Питтсбурга в свой кабинет. Скромная комнатёнка, но он любит её. Блестящие стены, фреска над его столом. Необходимые “инфо” и экраны.
На столе лежат пять маленьких сверкающих кубиков, каждый из которых вмещает содержимое нескольких библиотек. Вот уже два года он работает с этими кубиками. Его тема — “Монада как социальная эволюция; характеристики нравов, определяемых общественной структурой”. Он пытается показать, что переход к го-надскому обществу вызвал фундаментальные преобразования человеческой психики. Во всяком случае, психики западного человека, который приобрёл азиатские черты характера, тогда как прежде агрессивные индивидуумы приспособились к требованиям новой среды. Заметён более мягкий, более покорный характер ответных реакций на события; отказ от старой экспансионистски-индивидуальной, как бы отмеченной территориальным честолюбием философии, от захватнического склада ума и инициаторства и переход к общественному экспансионизму, выражающемуся в методичном и неограниченном возрастании численности человеческой расы. В некотором смысле произошла определённо психическая эволюция — сдвиг к приятному, к жизни человеческого муравейника. Недовольные такой системой выродились поколения назад. А мы, те, кто избежал Спуска, приняли неумолимость системы. Да! Да!
