— Как принимаются решения об этих названиях? 

— Всеобщим голосованием жителей. Раньше Шанхай назывался Калькутта, что мне лично нравилось больше, но группка недовольных с 778-го этажа провела референдум в 75-м году, и город переименовали. 

— Я полагал, что в городских монадах нет недовольных, — медленно произносит Гортман. 

Маттерн усмехается.

— В обычном значении этого слова — нет. Но мы допускаем определённые конфликты. Человек без конфликтов даже здесь не был бы полноценным человеком. 

Ведущим на восток коридором они медленно идут в сторону квартиры Маттерна. Уже 7:10, и стайки детей группками по трое и по четверо выскакивают из квартир, направляясь в школу. Маттерн сердечным жестом руки приветствует их. Дети с пением пробегают мимо них.

— На этом этаже у нас в среднем по 6,2 ребёнка на одну семью, — произносит Маттерн. — Это один из самых низких средних показателей во всём здании. Со стыдом признаюсь в этом. Люди на высоких постах явно плохо размножаются. В Праге есть один такой этаж, кажется 117-й, где на каждую семью приходится 9,9 ребёнка. Разве это не великолепно? 

— Вы говорите это с иронией? — спрашивает Гортман. 

— Ни в коем случае! 

Маттерн чувствует, как его захватывает волна аффекта.

— Мы боготворим детей. Мы содействуем большому приросту. Разве вы не знали этого, прежде чем отправились в путь? 

— Да, да, — поспешно говорит Гортман. — Мне хорошо известна общая динамика культуры. Но я полагал, что, возможно, ваше личное чувство… 

— Не соответствует норме?! Ну то, что я в известной степени являюсь научным работником, не даёт вам права считать, что я порицаю собственную культурную систему. 

— Прошу меня извинить за это недоразумение. И прошу не думать, что я противник ваших устоев, хотя ваш мир мне чужд. Благослови Бог, не станем ссориться, Чарльз. 

— Благослови Бог, Никанор. Я не хочу, чтобы вы считали, что я чрезмерно впечатлителен. 

Они улыбаются друг другу. Маттерн злится на себя за то, что проявил раздражительность.

— А сколько жителей насчитывает 799-й этаж? — спрашивает Гортман. 

— 805 душ, насколько мне известно. 

— А Шанхай? 

— Около 35000. 

— А вся монада 116? 

— 881000. 

— В этом созвездии зданий находится пятьдесят монад, не так ли? 

— Да. 

— Это даёт в сумме около 40 миллионов жителей, — констатирует Гортман. — То есть чуть-чуть, больше чем всё население Венеры. Интересно! 

— А ведь это ещё не самое большое созвездие, — голос Маттерна вибрирует от гордости. — Сансан и Босваш куда больше! А в Европе есть несколько ещё больших — Берпар, Венбуд…⁴ И планируются ещё более грандиозные! 

— Значит, полная численность населения составляет… 

— 75 миллиардов! — почти кричит Маттерн. — Благослови нас Бог! Ещё никогда не было ничего подобного! И никто не голодает! Все счастливы! Полно свободного пространства! Бог к нам милостив, Никанор! 

Он прервал себя, когда они приблизились к дверям с номером 79915.

— Вот мой дом. Все, что моё, так же и твоё, дорогой гость. 

Они входят. Жилище Маттерна очень даже прилично. В нём почти 90 м² полезной площади. Свёртывающаяся спальная платформа, складные детские кровати и легко переставляемые другие элементы мебели. Практически комната совершенно пуста. Экран и инфотерминал занимают двухмерное пространство стен, которое в прежние времена приходилось отводить под телевизор, книжные шкафы, письменные столы, тумбочки и другую рухлядь. Светлое и просторное помещение, в самый раз для такой немногочисленной, из шести членов семьи.

Дети ещё не ушли в школу. Принципесса задержала их дома, чтобы они повидали гостя, и они несколько возбуждены. В ту минуту, когда Маттерн входит в комнату, Шандор и Индра дерутся из-за любимой игрушки — генератора снов. Маттерн изумлён. Конфликт в доме? Дети борются втихомолку, чтобы мать ничего не заметила. Шандор пинает сестру в голень. Индра, немилосердно скривившись, царапает брату лицо.

— Боже благослови! — резко произносит Маттерн. — Кто-то здесь, кажется, хочет отправиться в Спуск, а? 

Дети застывают с раскрытыми ртами. Игрушка падает на пол. Все становятся по стойке “смирно”. Принципесса поднимает голову и отбрасывает рукой локон чёрных волос, который упал ей на глаза; она была так занята младшим ребёнком, что даже не слышала, как они вошли.

— Конфликт рождает бесплодность, — говорит Маттерн. — Сейчас же извинитесь. 

Индра и Шандор с улыбкой целуются. Индра поднимает игрушку и вручает её Маттерну, а тот отдаёт её самому младшему сыну, Марксу. Теперь все смотрят на гостя. Маттерн говорит:

— Что моё — то твоё. 

Он представляет всех по очереди: жена, дети. Конфликт привёл его в расстройство, но он успокаивается, когда Гортман вынимает четыре маленьких коробочки и раздаёт их детям. Благословенный жест. Маттерн показывает на свёрнутую спальную платформу:

— Вот тут мы спим. Места хватает на троих. А моемся вот здесь, в душе. Вы предпочитаете облегчиться в обособлении? 

— Да, конечно. 

— Нажмите тогда вот эту кнопку, которая управляет ширмой. Мы облегчаемся вот тут. Мочу сюда, а кал туда. Всё потом перерабатывается. Бережливый у нас народец здесь, в монадах. 

— Естественно, — произносит Гортман. 

— А не желаете ли вы, — говорит Принципесса, — чтобы мы тоже пользовались ширмой при облегчении? Я слышала, что некоторые немонадцы так и поступают. 

— Я бы ни в чём не хотел нарушать ваших обычаев, — отвечает Гортман. Маттерн усмехается. 

— Мы конечно же являемся обществом, принадлежащим к послеобособленческой культуре. Но нам вовсе не трудно нажать кнопку, если… 

Он запнулся.

— На Венере нагота ведь не является табу, правда? Я имею в виду то, что это у нас единственная комната, и, значит… 

— Я сумею приспособиться, — уверяет Гортман. — Обученный социопрограммист должен уметь приспосабливаться. 

— Да, да, конечно, — соглашается Маттерн и смущённо смеётся. 

Принципесса извиняется перед гостем за то, что вынуждена на минуту выключиться из беседы, и отсылает в школу детей, всё прижимающих к себе свои новые игрушки.

— Прошу прощения, — обращается Маттерн, — за мелочность, но я должен затронуть тему ваших сексуальных привычек. Мы будем спать на одной и той же платформе. Мы с женой в полном вашем распоряжении. Устранение половой неудовлетворённости является основным законом такого общества, как наше. Слышали ли вы о нашем обычае ночных прогулок? 

— Боюсь, что… 

— В монаде 116 не закрываются ни одни двери. Никто из нас не владеет ценными предметами, и мы хорошо подготовлены в общественном плане. У нас есть обычай ходить ночью по другим жилищам. Таким образом, мы постоянно меняем партнёров; жёны обычно остаются дома, а блудят мужья, хотя это не является абсолютным правилом. Каждый из нас всегда имеет доступ к любому другому взрослому члену нашего общества. 

— Странно, — говорит Гортман. — Я предполагал, что в обществе, где живут вместе так много людей, скорее должен был развиться преувеличенный культ обособленности, чем такая гиперболическая свобода. 

— В первые годы существования монад тенденция к обособленности имела много приверженцев. Но со временем она полностью затухла. Бог, благослови нас! Устранение половой неудовлетворённости является нашей главной целью, в противном случае нарастало бы напряжение. Обособление же равнозначно половой неудовлетворённости. 

— Значит, вы можете пойти в любую квартиру в этом огромном здании и переспать… 

— Не во всём здании, — перебил его Маттерн. — Только в своём городе-блоке. Мы противники загородных ночных прогулок. — Он тихо смеётся. — Мы наложили на себя несколько мелких ограничений для того, чтобы свобода нам не надоела. 

Гортман смотрит на Принципессу. Её костюм — повязка на бёдрах и металлическая чаша на левой груди. Она худощава, но великолепно сложена, и, несмотря на то что материнство для неё кончилось бесповоротно, она ничего не утратила из очарования молодости. Маттерн гордится женой.