— Тогда мы в расчёте. Женственный муж и мужеподобная жена.

— Ты быстро переходишь к оскорблениям, да?

— Почему ты пошёл к Мэймлон?

— Чтобы разозлить тебя. Чтобы отомстить тебе за Сигмунда. Не то чтобы мне было не всё равно, что ты позволила ему натянуть себя. Думаю, это можно считать само собой разумеющимся. Но твои мотивы. Использование секса как оружия. Намеренное исполнение не той роли. Попытка меня разозлить. Это было отвратительно, Микаэла.

— А твои мотивы? Секс как месть? Ночные прогулки должны снимать напряжение, а не создавать его. Независимо от времени суток, когда ты этим занимаешься. Хочешь Мэймлон — ладно; она милая девчонка. Но приходить сюда и хвастаться этим, будто тебе кажется, что мне не все равно, чью щель ты вспахиваешь…

— Не будь такой развратной, Микаэла.

— Послушайте его! Послушайте его! Пуританин! Моралист!

Малыши начинают плакать. Они никогда раньше не слышали криков. Микаэла делает им за спиной жест, чтобы они замолчали.

— По крайней мере, у меня есть мораль, — говорит он. — А как насчёт тебя и твоего брата Майкла?

— А что с нами?

— Ты отрицаешь, что позволяла ему натягивать тебя?

— Когда мы были детьми, да, пару раз, — отвечает она, покраснев. — И что? Ты, должно быть, никогда не натягивал своих сестёр?

— Не только когда вы были детьми. Вы и сейчас с ним спите.

— Я думаю, ты сошёл с ума, Джейсон.

— Ты это отрицаешь?

— Майкл не прикасался ко мне уже десять лет. Не то чтобы я видела в этом что-то плохое, просто этого не было. Ох, Джейсон, Джейсон, Джейсон! Ты столько времени провёл, копаясь в своих архивах, что превратился в человека двадцатого века. Ты ревнуешь, Джейсон. И беспокоишься об инцесте, не иначе. И о том, соблюдаю ли я правила в отношении женской инициативы. А как же ты и твои ночные прогулки по Варшаве? Разве у нас нет обычая близости? Ты применяешь двойные стандарты, Джейсон? Ты делаешь, что хочешь, а я должна соблюдать обычаи? И переживаешь из-за Сигмунда и Майкла. Ты ревнуешь, Джейсон. Ревнуешь. Мы отменили ревность сто пятьдесят лет назад!

— А ты — карьеристка. Пытаешься хитрить. Тебе мало Шанхая, ты хочется Луисвилла. Ну, амбиции тоже устарели, Микаэла. К тому же, это ты затеяла всю эту историю с использованием секса для набора очков в спорах. Пойдя к Сигмунду и позаботившись о том, чтобы я об этом узнал. Думаешь, я пуританин? Ты — атавистка, Микаэла. Ты пропитана моралью домонадской эпохи.

— Если я такая, то это из-за тебя, — восклицает она.

— Нет. Это я стал таким из-за тебя. Ты не можешь избавиться от этого яда внутри себя! Когда ты…

Дверь открывается. В комнату заглядывает мужчина. Чарльз Маттерн из 799-го. Элегантный, быстрый на язык социопрограммист; Джейсон работал с ним над несколькими исследовательскими проектами. Очевидно, он подслушал происходящий здесь недостойный скандал, потому что он хмурится, явно смутившись.  

— Боже мой, — тихо говорит он, — я просто вышел поблудить и подумал, что… —

— Нет, — кричит Микаэла. — Не сейчас! Уходи!

Маттерн выглядит потрясённым. Он начинает что-то говорить, потом качает головой и выскальзывает из комнаты, бормоча извинения за вторжение.

Джейсон в ужасе. Выставить прочь законного блудника? Приказать ему уйти из комнаты?

— Дикарка! — восклицает он и даёт ей пощёчину. — Как ты могла так поступить?

Потирая щёку, она отодвигается от него.

— Дикарка? Я? Ах ты, варвар! Да я бы могла упечь тебя в Спуск за…

— А я бы мог тебя упечь в Спуск за…

Оба останавливаются и смотрят друг на друга.

— Тебе не следовало отправлять Маттерна прочь, — тихо говорит он чуть позже.

— А тебе не следовало бить меня, — говорит она немного погодя.

— Я был возбуждён. А ты нарушила правила. 

— У меня были свои причины… 

— Даже имея причины, нельзя! — говорит он. — В любом случае это может привести сюда нравственных инженеров. 

— Ты молчаливый болтун, — в голосе её слышится нежность. — Мы, наверное, стерилизовали полэтажа своими криками. Какой был в этом смысл, Джейсон? 

— Я хотел, чтобы ты поняла кое-что о себе. Свою, безусловно, архаичную психологическую сущность, Микаэла. Если бы ты только могла взглянуть на себя со стороны. На последствия своих мелочных побуждений… Мне не хочется снова начинать ссору, я только пытаюсь объяснить тебе… 

— А твои побуждения, Джейсон? Ты так же архаичен, как и я. Мы оба атависты. Обе наши головы полны примитивных нравственных пережитков. Разве не так? Разве ты не видишь? 

Конечно! Он отходит от неё. Встав спиной к ней, он тычет пальцем кнопку включения душа и ждёт, пока психическое напряжение отпустит его.

— Да, — произносит он спустя долгое время, — да, я вижу. У нас только внешний лоск монадского образа жизни. А под ним — ревность, зависть, эгоизм… 

— Да, ты прав. 

— Ты знаешь, как движется моя работа? Мои тезисы о том, что селективное размножение произвело в монадах новую расу людей, подтверждаются. Это, наверное, так, но я не принадлежу к новой расе. И ты не принадлежишь к ней. Возможно, некоторые принадлежат. Но сколько их? 

Вопрос эхом повторяется в его мозгу.

Микаэла подходит к нему сзади и прижимается к его спине.

Он чувствует её соски. Они твёрдые и щекочут его.

— Возможно, большинство, — соглашается она. — Твои тезисы, пожалуй, верны. Но ты здесь чужой. Мы вне времени. 

— Да. 

— Атависты из уродливых веков. 

— Да. 

— Поэтому мы должны прекратить мучить друг друга, Джейсон. Нам следует научиться скрывать свои чувства. Понимаешь? 

— Да. Иначе нас прикончат, сбросив в Спуск. Мы неудачники, Микаэла. 

— Оба? 

— Оба. 

Он поворачивается. Его руки обнимают её. Он подмигивает ей, она отвечает ему тем же.

— Мстительный варвар… — нежно говорит она. 

— Злобная дикарка… — шепчет он. 

Они падают на постель. Теперь ночным блудникам придётся просто ждать.

Ещё никогда он не желал её так сильно, как в этот момент.

Часть пятая ¹⁷

Сигмунд Клавер всё ещё чувствует себя в Луисвилле мальчишкой. Он ещё не в состоянии убедить себя, что здесь, наверху, его настоящее место. Он чувствует себя здесь посторонним, незванно вторгшимся субъектом. Когда он поднимается в административный город монады 116, им овладевает странная детская робость, которую ему приходится подавлять усилием воли. Ему вечно хочется оглянуться через плечо. При виде охранников он всё ещё боится, что они преградят ему путь. Вот непреклонная мускулистая фигура загораживает широкий коридор. Что ты здесь делаешь, сынок? Нечего тебе по этим этажам болтаться. Разве тебе неизвестно, что Луис-свилль только для администраторов? И Сигмунд, с горящим от стыда лицом примется лепетать жалкие слова оправдания и заторопится к лифту. 

Это глупое чувство он старается подавить и запрятать поглубже. Он понимает, что это чувство недостойно того его образа, который видят все остальные. Образ Сигмунда — рассудительного человека, Сигмунда — избранника судьбы, Сигмунда, с детства предназначенного для Луисвилла.

Если бы только они знали! Под всем этим прячется уязвимый парень. Под всем этим — робкий, неуверенный в себе Сигмунд, встревоженный своим быстрым продвижением вверх и извиняющийся сам перед собой за свои собственные успехи. Смиренный, неуверенный в себе Сигмунд.

А может быть, это тоже только образ? По временам ему кажется, что этот прячущийся, этот тайный Сигмунд — только фасад того Сигмунда, которого он сам создал для того, чтобы можно было продолжать нравиться себе, и что под этой подповерхностной оболочкой робости, где-то вне пределов его понимания, таится настоящий Сигмунд, каждая частичка которого так же безжалостна, нагла и честолюбива, как тот Сигмунд, которого видит внешний мир.

Теперь он поднимается в Луисвилл почти каждое утро. Его используют в качестве консультанта. Некоторые из высоких людей сделали его своим любимцем: Льюис Холстон, Ниссим Шоук, Киплинг Фрихаус — все из самых высочайших уровней власти. Он прекрасно понимает, что, пользуясь его честолюбием, они эксплуатируют его, сваливая на его всю скучную утомительную работу, которой им не хочется заниматься самим. “Сигмунд, приготовьте доклад по проблемам возбудимости рабочего класса. Сигмунд, составьте диаграммы баланса адреналина в крови жителей средних городов. Сигмунд, какой в этом месяце коэффициент потерь при обороте? Сигмунд! Сигмунд! Сигмунд!” Но он не остаётся внакладе. По мере того, как они обретают привычку заставлять его думать за них, он быстро становится необходимым. Через год или два, вне всяких сомнений, ему предложат подняться в здании. Может быть, его повысят с Шанхая в Толедо или в Париж: скорее же всего, что при очередной вакансии его переведут прямо в Луисвилл. В Луисвилл! А ведь ему ещё нет и двадцати лет! Случалось ли такое с кем-нибудь раньше?