“Прощайте! Прощайте заросли на Капри, мальчик, козлёнок, фляжка золотого вина, дельфины, море, галька на берегу. Благослови, Господи! Прощайте, Микаэла, Стэсин, Арта!” 

В последние мгновения перед ним проносятся видения здания с его 885000 обитателями, которые  с безразличными лицами движутся по переполненным коридорам, паря вверх или вниз по транспортным шахтам, втискиваются в звуковые центры и соматические залы, посылая бесчисленные сообщения по коммуникационному узлу, когда заказывают еду, разговаривают друг с другом, назначают встречи, ведут переговоры. Размножаются усиленно и эффективно. Сотни тысяч людей на пересекающихся орбитах, каждый из которых движется по своему небольшому кругу внутри могучей башни.

“Как прекрасен мир и все, что в нём есть: монада на восходе солнца, фермерские поля… Прощайте…” 

Темнота.

Кара свершилась. Источник опасности искоренён. Монада приняла необходимые защитные меры, и враг цивилизации обезврежен.

Часть седьмая ²⁰

Вот и дно, Сигмунд Клавер с трудом бредёт среди генераторов. Вес здания сокрушительно гнетёт его. Жалобная песня турбин причиняет ему физическую боль. Он утрачивает ориентацию — странник в необъятных недрах. Как огромен этот зал — необъятная коробка, размещённая глубоко под землёй так велика, что световые шары на потолке едва освещают далёкий бетонный пол. Сигмунд крадётся по узкой галерейке между потолком и полом. В трёх километрах над его головой роскошный Луисвилл: ковры и портьеры, паркет из редких пород дерева, символы власти — всё это сейчас далеко от него. Он вовсе не собирался идти сюда, так глубоко. Он предполагал сегодня посетить Варшаву. Но как бы то ни было, здесь он впервые. А задержавшись здесь, он испугался. И начал сам себе отыскивать оправдание. Если б он только знал! Внутри него страх. Он не узнаёт сам себя. 

Он касается руками поручней галереи. Металл холоден, пальцы дрожат. Со всех сторон доносится неумолчный пульсирующий гул. Где-то недалеко район спусков, направляющих в энергетические реакторы твёрдые отходы: отбросы всех сортов, старую одежду, использованные информационные кубики, обёртки и упаковки, тела мёртвых, а при случае и тела живых. Всё это скользит по спиральным путям и сваливается в прессы. А оттуда по транспортёрным лентам — в энергетические камеры. Вот так — без отходов, без потерь высвобождается тепло для генерирования электричества. Именно в это время нагрузка очень велика. Свет горит в каждом помещении здания. Сигмунд закрывает глаза, и перед ним встаёт видение монады 116 с её 886-ю тысячами людей, связанных огромным пучком проводов. Гигантский человеческий коммутатор.

“А я больше не включён в него. А почему я вдруг больше не включён в него? Что со мной случилось? Что со мной происходит?” 

Через воздушный мостик он проходит по генераторному залу и попадает в туннель с гладкими стенами; он знает, что за этими глянцевыми, обшитыми панелями стенами проходят линии передачи, по которым подастся к вспомогательным системам энергия. А вот и перерабатывающие установки: мочепроводы, фекальные регенеративные камеры. Это всё составляет удивительную опору, благодаря которой живёт монада.

Вокруг ни души. Гнетёт одиночество. Сигмунд вздрагивает. Ему бы нужно подняться в Варшаву, но он, словно школьник-экскурсант, продолжает бродить по коммунальному центру на самом нижнем этаже монады, прячась здесь от самого себя. Из сотен защищённых отверстий в полу, стенах и потолках за ним следят холодные глаза электронных наблюдателей.

“Я — Сигмунд Клавер из Шанхая, 787-й этаж. Мне 15 лет и 5 месяцев. Имя моей жены — Мэймлон, сына — Янус, дочери — Персефона. Мне положено работать в качестве консультанта в Луисвиллском центре общественных отношений, и в последующие 12 месяцев я, несомненно, получу перевод на самые высшие этажи этой монады. Поэтому я должен радоваться. Я — Сигмунд Клавер из Шанхая, 787-й этаж”. 

Он кивает электронным наблюдателям. “Привет! Привет!” Он — будущий лидер. Нервно приглаживает взлохмаченные волосы. Здесь, внизу, он провёл уже час. Пора подниматься в Варшаву.

Ему слышится голос Реи Шоук-Фрихаус, доносящийся словно с записи, вмонтированной в коре его мозга: “На твоём месте, Сигмунд, я бы расслабилась и постаралась бы просто больше радоваться. И не заботиться о том, что люди думают или не думают о тебе. Впитывай человеческую природу, поблуди в Варшаве или в Праге. Посмотри, как живут простые люди”. Проницательные слова. Рея — мудрая женщина. Ну так вверх, вверх!

Остановившись около люка с надписью “ВХОД ВОСПРЕЩЁН”, ведущего в один из компьютерных узлов, Сигмунд теряет несколько минут, стараясь унять дрожь в правой руке. Затем он торопится к подъёмнику и приказывает поднять себя на 60-й этаж. В самую середину Варшавы.

Здесь узкие коридоры и несколько спёртая атмосфера. Это город необыкновенной плотности населения, и не только из-за того, что его жители так неблагоразумны в своей плодовитости, но и потому, что большая часть площади города занята производственными комплексами. Несмотря на то что здание города здесь гораздо шире, чем в его верхней части, жители Варшавы размещены на относительно небольшой жилой зоне. В Варшаве размещены и машины, которыми производятся другие машины. Волочильные станы, токарные станки, калибровальные, прокатные, сборочные — сплошные производственные нагромождения. Большая часть работ автоматизирована, но для людей работы хватает: загрузка конвейеров, сопровождение изделий, управление на разветвлениях лифтов, маркирование законченных изделий по их месту назначения. Как-то в прошлом году Сигмунд доложил Ниссиму Шоуку и Киплингу Фрихаусу, что почти все, что делается на производственных этажах трудом человека, может выполняться машинами; вместо использования тысяч людей в Варшаве, Праге и Бирмингэме можно создать полностью автоматизированную замкнутую программу с несколькими контролёрами для того, чтобы наблюдать за созданными системами, и с несколькими наладчиками на всякий случай, например для наладки машин. Шоук выслушал его тогда и покровительственно улыбнулся:

— Но если бы они не работали, чем бы все эти бедняги заполнили свою жизнь? — спросил он. — Не думаешь ли ты превратить их всех в поэтов, Сигмунд? Или в профессоров истории монады? Разве ты не видишь, как отчаянно мы ищем для них занятие? 

Сигмунд смутился от своей наивности. Это был редкостный промах в методологии управления. Ему ещё и до сих пор неловко за этот промах. В идеальном государстве, полагает он, каждая личность должна выполнять значимую работу. И он мечтает, чтобы монада стала идеальным государством. Но из-за человеческой ограниченности вмешиваются определённые практические соображения. И вот — надуманная работа в Варшаве, погрешность теории.

Ну, выбирай дверь. Скажем, 6021-ю. Или 6023. Или 6025. Странно видеть двери, несущие четырехзначные номера — 6027, 6029. Сигмунд берётся за ручку двери, колеблется в приступе внезапной робости. Он представляет себе мускулистого и волосатого, ворчливого работягу мужа и неприбранную утомлённую его жену. А он собирается вторгнуться в их интимную жизнь. Он представляет их затаённую реакцию на нарядную его одежду. “Что здесь нужно этому шанхайскому денди? Разве для него не существует правил приличия?” И так далее. И тому подобное. Сигмунд чуть не спасается бегством, но сдерживается. Они не посмеют ему отказать, ни под каким видом. И он открывает дверь.

В комнате темно, светится только ночник; глаза постепенно осваиваются, и он видит на постели спящую пару и пятерых или шестерых детей в детской подвесной койке. Он подходит к постели и останавливается над спящими. Мужчина и женщина, занимающие это жильё, оказываются совершенно не такими, какими он их себе представлял. Они могли бы быть любой молодой супружеской парой из Шанхая, Чикаго или Эдинбурга. Сбросьте с людей одежды, позвольте сну смыть выражение лица, отмечающее положение на классовой лестнице, и вы не определите принадлежность к классу или к городу.