Её попутчики тянутся посмотреть, но Аурея не делает никаких усилий. Монада 116 её больше не интересует.

Часть третья ⁹

Сегодня вечером они играют в Риме, в знаменитом новом звуковом центре на 530-м этаже монады 116. Диллон Кримс давно уже не забирался так высоко. Недавно он со своей группой завершил скверное турне по нижним этажам — Рейкьявик, Прага, Варшава. Рабочие, разумеется, тоже имеют право на развлечения. Диллон и сам-то живёт не очень высоко — в сердце культурного гетто, в Сан-Франциско, на 370-м этаже, расположенном на высоте одной трети здания. Но это его как-то не очень заботит, у него хватает разнообразия впечатлений. В течение года ему приходится бывать на всех этажах, и только по какой-то статистической аномалии получается так, что некоторое время ему не выпало побывать нигде, кроме придонных этажей. Зато, и вероятнее всего в следующем месяце, он побывает в Шанхае, Чикаго, Эдинбурге — в городах со множеством красивых вещей, с рафинированными длинноногими красотками, которых он не преминет посетить после выступления.

Здание монады — тысячеэтажное. Оно поделено на 25 городов по 40 этажей в каждом; на дне — Рейкьявик, на вершине — Луисвилл. Население монады 116 насчитывает около 880 тысяч людей. Монада 116 — одна из 51 идентичных монад в Чипиттском созвездии. Всего в Чипиттсе немногим более 40 миллионов жителей, А всё население земного шара, согласно переписи 2380 года, составляет 75 миллиардов человек.

Диллона мало интересует то, что происходит за стенами его собственной монады. Да и других тоже. Все монады более или менее похожи друг на друга. О чём тут думать? Сидите дома, рано женитесь, заводите кучу детишек, выполняя божественное предначертание: “Плодитесь и размножайтесь!” И никаких тебе забот! Все так и делают. “Мы намного счастливее сейчас, чем в прежние хаотические времена”. Монады оказались изящным решением проблемы перенаселения. Надо лишь взять кусок сверхнапряжённого бетона трехкилометровой высоты, разделить его на достаточное количество однокомнатных помещений для того, чтобы обеспечить жильём свыше 120 тысяч семей, окружить его плодородными земельными угодьями — и все дела! В такой вертикальной цивилизации можно удваивать население земного шара каждые пять лет и преуспевать, приспосабливаясь к изменяющимся обстоятельствам.

Диллону семнадцать лет. Он выше среднего роста, у него шелковистые белокурые волосы до плеч, прозрачные голубые глаза. Давний традиционный тип музыканта. Так же, как и все в монаде, он женился рано. С женой ему повезло. У них уже, подумать только, трое малышей. Его жену зовут Электра, она рисует психочувствительные гобелены. Иногда она сопровождает его в турне, но не часто. Во всех своих путешествиях по этажам здания он только один раз встретил женщину, которая восхищает его почти так же, как Электра. Шанхайская штучка, жена какого-то пробивающегося в Луисвилл выскочки. Её имя Мэймлон Клавер. “Другие девочки монады — просто очередные щёлки, — часто думает Диллон, — а Мэймлон сливается с партнёром воедино”. Он никогда не рассказывал Электре о Мэймлон: ревность лишает плодовитости.

Он играет на космотроне, ведущем инструменте в космическом оркестрионе, и считается значительной персоной. Большая часть населения монады 116 — лишь скопище плодящихся особей, выполняющих чёрную работу, а он — артист. “Я — уникальный, как флау-скульптура”, — иногда хвастается он.¹⁰ В здании есть и ещё один космотронщик, но ведь быть одним всего лишь из двоих — тоже вполне приличное положение. В монаде 116 только два космических оркестриона: здание не может себе позволить излишеств в развлечениях. Диллон невысокого мнения о конкурирующем оркестрионе, хотя его мнение основано скорее на предубеждении, чем на знакомстве, — он слушал его всего лишь три раза. Ходят слухи о слиянии обоих оркестрионов для из ряда вон выходящего потрясающего выступления, которое якобы будет проведено в Луисвилле, но никто не принимает этих домыслов всерьёз. 

Тем временем они перемещаются по монаде вверх и вниз разными маршрутами, которые планируются им в соответствии с предписаниями службы нравственной погоды. Обычно время пребывания в каждом городе не превышает пяти ночей. Это позволяет всем любителям космического оркестриона в городе, ну хотя бы, скажем в Бомбее, побывать на концерте в одну и ту же неделю и принять участие в общем обсуждении. Затем группа переезжает. Теоретически, они могут совершить полный круг по зданию за шесть месяцев, учитывая свободные вечера. Но иногда время гастролей удлиняется. “Нижним уровням нужен избыток хлеба и зрелищ!” — и оркестрион посылается в Варшаву на четырнадцать ночей подряд. “Верхние уровни нуждаются в большой промывке от психологического запора!” — значит, следует двенадцатидневная гастроль в Чикаго.

Случается, что ребята в оркестрионе делаются раздражительными, или расстроятся фильтры, и тогда им даётся время на профилактику, недели две, а то и больше. Вот и выходит, что нужны по меньшей мере два оркестриона, странствующих по монаде, чтобы дать возможность каждому городу рехнуться на космическом представлении хотя бы один раз в год. Сейчас, например, второй оркестрион играет в Бостоне уже третью неделю: там какие-то внезапные проблемы с сексуальным возбуждением.

Диллон просыпается в полдень. Электра лежит рядом с ним: малыши давно уже ушли в школу, кроме младенца, воркующего в детской нише. У артистов и художников свой распорядок дня. Её губы касаются его губ. Поток огненно-рыжих волос закрывает его лицо. Рука её, блуждая, ложится на его чресла.

— Любишь? — мурлычет она. — Не любишь? Любишь? 

— Ты — средневековая ведьма. 

— Ты такой милый, Дилл, когда спишь. Волосы длинные, кожа душистая. Прямо, как девушка. Я от тебя становлюсь без ума. 

— От меня? — он смеётся и затискивает свой член между своих поджарых ляжек. Сжимает ноги. Ладонями, сложенными лодочкой, поднимает мышцы на груди, пытаясь изобразить что-то похожее на женские груди. 

— Живей! — хрипло говорит он. — Вот твой шанс. 

— Очень глупо. Сейчас же перестань! 

— А я думаю, что был бы неплох, если бы был девушкой. 

— У тебя не такие бёдра, — отвечает она и раздвигает его стиснутые ноги. Она мягко ударяет по наполовину возбуждённому пенису тыльной стороной двух пальцев и тот ещё больше напрягается. Но секса между ними сейчас не будет, он редко предаётся удовольствиям в это время дня. Да и настроение сейчас не соответствующее — слишком игривое, слишком неуравновешенное. 

Электра спрыгивает на пол и нажимом педали опускает постель вместе с лежащим в ней Диллоном, легкомысленно хихикая. У неё игривое настроение. Диллон следит, как она вальсирует к душу. “Какие у неё чудесные ягодицы, — думает он. — Такие белые, полные. Какая великолепная глубокая расселинка. Какие изящные ямочки”. Он подкрадывается к ней и слегка, чтобы не осталось следов, покусывает её за ушком. Они вместе втискиваются под душ. Младенец начинает плакать. Диллон оглядывается через плечо. “Господи, господи, господи!” — басит он, срываясь на фальцет. “Как прекрасна жизнь, — думает он. — Каким наполненным может быть существование!”

— Дай мне покурить, — просит Электра, набрасывая на себя одежду. Прозрачная ткань ложится на её груди, розовые соски похожи на слепые глазки. Диллон доволен, что она перестала наконец кормить грудью: биология, конечно, биологией, но пятна от голубовато-белого молока на всём окружающем раздражали его. Разумеется, это его недостаток, который нужно искоренить. Нельзя быть таким привередливым. А Электре нравилось кормить грудью. Она и сейчас позволяет малышу сосать грудь, будто бы ради удовольствия ребёнка. Но много ли удовольствия можно получить от сухих сосков? Диллон прекрасно понимает её истинные мотивы. 

— Ты будешь сегодня рисовать? — спрашивает он и тянется за одеждой.