Она видит его мимолётную улыбку и понимает, что перестаралась; его забавляет, а не искушает её напористость. Лицо её кривится. Она отворачивается.

— Тебе я не нужна, — бормочет она.

— Аурея, пожалуйста! Ты просишь невозможного. — Он хватает её за плечи и притягивает к себе. Руки скользят под сетку и ласкают тело. Она понимает: он лишь утешает её подделкой желания. Он говорит: — Если бы был хоть какой-то способ устроить всё для вас, я бы устроил. Но нас всех отправили в Спуск. — Его пальцы находят средоточие её тела. Влажное, скользкое, несмотря ни на что. Она не хочет его сейчас, не так. Движением бёдер пытается освободиться. Его объятие — чистая доброта; он возьмёт её из жалости. Она поворачивается и цепенеет.

— Нет, — говорит она, а потом понимает, как безнадёжно всё, и отдаётся ему только потому, что знает: другого случая уже не будет.

Мемнон говорит:

— Я слышал от Сигмунда о том, что произошло сегодня, — говорит он. — И от твоего дяди. Ты должна прекратить это, Аурея.

— Давай лучше в Спуск, Мемнон.

— Пойдём со мной к утешителю. Я никогда раньше не видел тебя в таком состоянии.

— Я никогда ещё не чувствовала такой угрозы.

— Почему ты не можешь к этому приспособиться? — спрашивает он. — Это ведь прекрасный шанс для нас.

— Не могу. Не могу. — Она оседает вперёд, разбитая, сломленная.

— Перестань, — говорит он. — Уныние стерилизует. Почему бы тебе не взбодриться хоть немного?

Она не поддаётся упрёкам, какими бы разумными они ни звучали. Он вызывает роботов; они уводят её к утешителю. Мягкие резинистые оранжевые подушки осторожно обхватывают ей руки на всём пути по коридорам. В кабинете утешителя её обследуют и зондируют обмен веществ. Он вытягивает из неё всю историю. Это пожилой человек, добрый, мягкий, слегка скучающий, с облаком белых волос вокруг розового лица. Она задаётся вопросом, не скрывается ли за его любезностью ненависть к ней. В конце он говорит:

— Конфликт стерилизует. Ты должна научиться подчиняться требованиям общества, ибо общество не станет тебя пестовать, если ты не играешь по правилам.

Он рекомендует лечение.

— Я не хочу лечения, — густо говорит она, но Мемнон даёт разрешение, и её уводят.

— Куда меня ведут? — спрашивает она. — На сколько?

— На 780-й этаж, примерно на неделю.

— К психотехникам?

— Да, — отвечают ей.

— Только не туда. Пожалуйста, только не туда.

— Они мягкие. Они лечат страждущих.

— Они меня изменят.

— Они тебя улучшат. Иди. Иди. Иди.

Целую неделю она живёт в герметичном баке, наполненном тёплыми искрящимися жидкостями. Она лениво покачивается в пульсирующем приливе, думая о громадной монаде как о чудесном пьедестале, на котором сидит. Образы вытекают из разума, и всё становится упоительно туманным. С ней говорят по звуковым каналам, встроенным в стены бака. Время от времени она замечает глаз, подглядывающий через оптическое волокно, свисающее сверху. Они выкачивают из неё напряжения и сопротивления. На восьмой день за ней приходит Мемнон. Бак открывают, и её поднимают — обнажённую, мокрую, со сморщенной кожей, в блестящих капельках жидкости. Комната полна незнакомых мужчин. Все остальные одеты; быть голой перед ними — словно во сне, но ей это по-настоящему всё равно. Груди полные, живот плоский — чего же стыдиться? Роботы вытирают её насухо и одевают. Мемнон ведёт её за руку. Аурея часто улыбается.

— Я люблю тебя, — тихо говорит она Мемнону.

— Господи, благослови, — отвечает он. — Я так по тебе скучал.

День настал, и она простилась со всеми. У неё было два месяца, чтобы сказать «прощай»: сначала кровным родным, потом друзьям в своей деревне, потом другим, кого она знала в Чикаго, и наконец — Сигмунду и Мэймлон Клавер, своим единственным знакомым за пределами родного города. Она свернула своё прошлое в тугой клубок. Она снова побывала в доме родителей и в старой классной комнате, и даже совершила экскурсию по монаде, словно приезжая из другого здания, чтобы в последний раз увидеть энергостанцию, служебное ядро и станции переработки.

Между тем Мемнон тоже был занят. Каждый вечер он отчитывается перед ней о дневных делах. Пять тысяч двести два жителя Городской Монады 116, которым предстоит переехать в новое сооружение, избрали двенадцать делегатов в руководящий комитет Монады 158, и Мемнон — один из двенадцати. Это большая честь. Ночь за ночью делегаты участвуют в многоэкранной связи, охватывающей весь Чипиттс, чтобы спланировать социальную структуру здания, которое им предстоит делить. Решено, сообщает ей Мемнон, устроить пятьдесят городов по двадцать этажей в каждом и назвать их не в честь исчезнувших городов старой Земли, как обычно, а в честь выдающихся людей прошлого: Ньютон, Эйнштейн, Платон, Галилей и так далее. Мемнону доверят ответственность за целый сектор инженеров по теплораспределению. Работа будет административная, а не техническая, и поэтому они с Ауреей будут жить в Ньютоне — самом верхнем городе.

Мемнон раздувается и пульсирует от возросшей значимости. Он не может дождаться часа перевода.

— Мы будем действительно влиятельными людьми, — ликующе говорит он Аурее. — А через десять-пятнадцать лет станем легендарными фигурами в 158. Первые поселенцы. Основатели, пионеры. Через столетие о нас уже будут слагать баллады.

— А я не хотела ехать, — мягко говорит Аурея. — Как странно думать, что я так себя вела!

— Ошибка — реагировать страхом, пока не разглядишь истинную форму вещей, — отвечает Мемнон. — Древние считали бедствием, если на свете будет хоть пять миллиардов людей. А у нас в пятнадцать раз больше — и посмотри, как мы счастливы!

— Да. Очень счастливы. И будем счастливы всегда, Мемнон.

Сигнал. Роботы у двери — забирать их. Мемнон указывает на ящик с их немногими пожитками. Аурея светится. Она окидывает взглядом общежитие, изумлённая его теснотой, давкой пар на таком крошечном пространстве. У нас будет своя комната в 158, напоминает она себе.

Те, кто остаётся в общежитии, выстраиваются в ряд и в последний раз обнимают Мемнона и Аурею.

Мемнон идёт за роботами, Аурея — за Мемноном. Они поднимаются на посадочную площадку тысячного этажа. Час спустя после рассвета, и летнее солнце вспыхивает блестящими пятнами на верхушках башен Чипиттса. Операция перевода уже началась; скоростные челноки, каждый на сто пассажиров, будут весь день ходить туда-сюда между Монадами 116 и 158.

— Итак, мы покидаем это место, — говорит Мемнон. — Начинаем новую жизнь. Благослови Господь!

— Господи, благослови! — восклицает Аурея.

Они входят в скоростной челнок и он взмывает вверх. Пионеры, летящие в Монаду 158, ахают, впервые видя, как на самом деле выглядит их мир сверху. Башни прекрасны, понимает Аурея. Они сверкают. И тянутся, тянутся — пятьдесят одна, словно кольцо поднятых копий на широком зелёном ковре. Она очень счастлива. Мемнон накрывает её руку своей. Она дивится, как могла когда-то бояться этого дня. Ей хочется извиниться перед вселенной за свою глупость.

Свободной рукой она легко кладёт ладонь на изгиб живота. В ней уже прорастает новая жизнь. С каждой минутой клетки делятся, и кроха растёт. Час зачатия они отнесли к вечеру того дня, когда её выписали из кабинета утешителя. Конфликт и вправду стерилизует, поняла Аурея. Теперь яд отрицания выкачан из неё; она способна исполнить подлинное предназначение женщины.

— Это будет совсем по-другому, — говорит она Мемнону, — жить в таком пустом здании. Всего четверть миллиона! Сколько времени уйдёт, чтобы заполнить его?

— Двенадцать-тринадцать лет, — отвечает он. — Смертей будет мало, потому что все мы молоды. А рождений — много.

Она смеётся.

— Хорошо. Ненавижу пустой дом.

Голос скоростного челнока говорит:

— Сейчас мы повернём на юго-восток, и слева сзади вы можете в последний раз увидеть Монаду 116.