— Похоже, что вы устали, — говорит Маттерн. 

— День был тяжёлый, но очень интересный. 

— Это было настоящее путешествие, не правда ли? 

Маттерн тоже устал. Они посетили почти 30 различных этажей; он показал Гортману городские советы, родильные дома, дома религиозных культов, конторы. Завтра их ждёт ещё более долгая экспедиция. Городская монада 116 является обществом сложным и дифференцированным. И очень счастливым, мысленно утверждает он. Иногда случаются мелкие инциденты, однако мы счастливы. Дети идут спать, нежно целуя на прощанье мамочку, папочку и гостя. Они бегут к своим кроваткам — маленькие, голенькие, симпатичные домовые. Свет автоматически убывает.

Маттерн подавлен. Происшествие на 108-м этаже испортило ему так удачно начавшийся день. Несмотря на это, он уверен, что ему удалось показать Гортману внутреннюю гармонию и спаянность жизни монады. А сейчас он позволит испытать гостю один из методов минимизации межчеловеческих конфликтов, таких разрушительных для монадского общества. Маттерн встаёт.

— Наступило время ночных прогулок, — объясняет он. — Я ухожу. А вы останетесь здесь… с Принципессой. 

Он отдаёт себе отчёт, что в такой ситуации гость почувствует хоть немного обособленности. Гортман же немного смущён.

— К делу, — говорит Маттерн. — Наслаждайтесь. Здесь никто никому не отказывает в праве на счастье. Истребляем эгоистов в зародыше. Пожалуйста! Что моё, то твоё! Ты согласна со мной, Принципесса? 

— Конечно, — отвечает жена. 

Маттерн выходит из комнаты, быстро идёт по коридору, входит в лифт и спускается на 770-й этаж. Когда он выходит из лифта, он слышит какие-то гневные крики и цепенеет в боязни, что снова впутается в какую-нибудь паскудную историю, но, к счастью, никто не появляется. Он идёт дальше. Он проходит мимо чёрных дверей Спуска и внезапно ловит себя на том, где он сейчас находится. И тут же, без предупреждения, из уголков памяти выплывает лицо его старшего брата Джефри, недовольного злодея и эгоиста, который полетел вниз, в этот самый Спуск; Джефри, того самого, который не хотел приспособиться и которого нужно было бросить в Спуск. Маттерну делается дурно, и он в смятении хватается за первую попавшуюся ручку двери, чтобы не упасть.

Дверь открывается. Маттерн входит. Он ещё никогда не блудил на этом этаже. В кроватках спят пятеро детей, на платформе мужчина и женщина — оба младше Маттерна. Маттерн раздевается и ложится рядом с женщиной. Он трогает её ляжки, потом груди. Женщина открывает глаза, и Маттерн говорит:

— Привет. Я Чарльз Маттерн с 799-го этажа. 

— Гина Бурка, — отвечает молодая женщина. — А это мой муж, Ленни. 

Ленни просыпается, замечает Маттерна, кивает головой, поворачивается на другой бок и снова засыпает. Маттерн дрожит от охватившего его желания и стонет от наслаждения в ту минуту, когда он полностью входит в неё. “Благослови Бог”, — думает он. Это был поистине счастливый день в 2381 году. И вот он уже кончился.

Часть вторая ⁵

 Город Чикаго ограничен с севера Шанхаем, а с юга — Эдинбургом. В настоящее время в Чикаго проживает 37 402 человека, и город переживает лёгкий демографический кризис, который придётся разрешить обычным способом. Главная профессия здесь — инженерное дело. Выше, в Шанхае, живут преимущественно учёные; ниже, в Эдинбурге, сосредоточены компьютерщики.

Аурея Холстон родилась в Чикаго в 2368 году и всю жизнь прожила здесь. Сейчас Аурее четырнадцать лет. Её мужу Мемнону почти пятнадцать. Они женаты без малого два года. Бог не благословил их детьми. Мемнон побывал во всём здании, тогда как Аурея почти никогда не покидала Чикаго. Однажды она ездила к специалисту по бесплодию, старой повитухе в Праге, а однажды поднялась в Луисвилл, где живёт её могущественный дядя, городской администратор. Много раз они с Мемноном навещали квартиру их друга Сигмунда Клавера в Шанхае. Вот, собственно, и вся часть здания, которую ей довелось увидеть. Аурее не особенно хочется путешествовать. Она очень любит свой город.

Чикаго занимает этажи с 721-го по 760-й городской монады 116. Мемнон и Аурея Холстоны живут в общежитии для бездетных молодых супружеских пар на 735-м этаже. Сейчас в общежитии обитают тридцать одна пара — на восемь больше положенного.

— Скоро начнётся прореживание, — говорит Мемнон. — Мы уже распираем общежитие по швам. Кому-то придётся уехать.

— Многим? — спрашивает Аурея.

— По три пары отсюда, по пять оттуда — понемногу из каждого общежития. Полагаю, из монады 116 переселят около двух тысяч пар. В прошлый раз проредили примерно столько.

Аурея содрогается.

— А куда они поедут?

— Мне сказали, что новая монада почти готова. Номер 158.

Её душу захлёстывают жалость и ужас.

— Как страшно, когда тебя отправляют куда-то ещё! Мемнон, нас ведь не заставят уехать отсюда?

— Конечно нет. Слава Богу, мы люди ценные! У меня квалификационный рейтинг…

— Но у нас нет детей. Таких отправляют первыми, разве нет?

— Бог скоро благословит нас.

Мемнон заключает её в объятия. Он сильный, высокий и худощавый, с волнистыми алыми волосами и напряжённым, серьёзным выражением лица. Рядом с ним Аурея чувствует себя слабой и хрупкой, хотя на самом деле она крепкая и гибкая. Золотистые волосы на её макушке постепенно приобретают более насыщенный оттенок. Глаза у неё бледно-зелёные. Грудь полная, бёдра широкие. Сигмунд Клавер говорит, что она похожа на богиню материнства. Большинство мужчин желают её, и ночные гости часто приходят разделить с ней спальную платформу. И всё же она остаётся бесплодной. В последнее время это стало для неё особенно болезненной темой. Ирония её неиспользованной пышной красоты от неё не ускользает.

Мемнон отпускает её, и она устало идёт по общежитию. Это длинная узкая комната, огибающая под прямым углом центральное служебное ядро монады. Её стены сияют меняющимися инкрустированными узорами синего, золотого и зелёного цветов. Пол покрывают ряды спальных платформ — одни сдуты, другие заняты. Мебель сурова и проста, а освещение, хотя свет непрямым образом рассеивается по всей площади пола и потолка, почти резкое. На восточной стене установлены несколько экранов-визоров и три инфотерминала. Здесь есть пять зон для отправления естественных надобностей, три общие зоны отдыха, две станции очистки и две зоны уединения.

По негласному обычаю в этом общежитии защитные экраны уединения никогда не включают. Всё, что человек делает, он делает на глазах у остальных. Полная доступность каждого человека для всех остальных — единственное правило, благодаря которому цивилизация монады может существовать, а в таком заполненном жилом помещении это правило тем более жизненно необходимо.

Аурея останавливается у величественного окна в западном конце общежития и смотрит наружу. Начинается закат. Напротив великолепная громада городской монады 117 окрашивается золотисто-красным светом. Аурея взглядом прослеживает ствол огромной башни — от посадочной площадки на самой её вершине, на тысячном этаже, вниз до широкой середины здания. Под таким углом ей не видно, что происходит значительно ниже четырёхсотого этажа соседнего сооружения.

Каково это — жить в монаде 117? — думает она. Или в 115-й, или в 110-й, или в 140-й? Она никогда не покидала монаду, в которой родилась. До самого горизонта вокруг неё раскинулись башни созвездия Чипиттс — пятьдесят могучих бетонных громад, каждая высотой в три километра, каждая представляющая собой самостоятельную единицу, вмещающую около восьмисот тысяч человеческих существ.

В монаде 117, говорит себе Аурея, есть люди, совсем такие же, как мы. Они ходят, разговаривают, одеваются, думают, любят — точно так же, как мы. Монада 117 — не другой мир. Это всего лишь соседнее здание. Мы не уникальны. Мы не уникальны. Мы не уникальны.

Её охватывает страх.

— Мемнон, — хрипло говорит она, — когда придёт время прореживания, нас отправят в монаду 158.