Он не представляет себе, сколько сейчас времени, наверное, где-то за полночь. Луна уже прошла по небу большой путь, и, по мере того как люди расходятся по спальням, огни монад затухают. Теперь там бродят одни блудники. Может быть, Сигмунд Клавер из Шанхая спускается навестить Микаэлу, а Джейсон направляется к своим грубым возлюбленным из Варшавы или Праги.

Ещё несколько часов, предполагает Майкл, и он будет дома. До общины он добирался неполный день, причём не спеша; значит, ходьба по прямой не займёт больше времени.

Кругом всё тихо. Звёздное небо чарует своей магической красотой, и Майкл теперь почти сожалеет о своём решении вернуться в монаду. Под хрустальным небом он вновь подпадает под волшебное очарование природы.

Примерно через четыре часа ходьбы он останавливается, чтобы искупаться в ирригационном канале. Вода не так хорошо очищает кожу, как ультразвуковой душ, но по крайней мере он смыл с себя трехдневную пыль и грязь. Бодрый и освежённый, он вновь пускается в путь.

Его приключение уже становится фактом истории; он как бы помещает его в капсулу и делает его более рельефным, приукрашивая хорошее и стирая плохое. Как хорошо, что он решился это проделать! Как чудесно вдыхать предрассветный воздух, туман, ощутить землю под ногами! Даже его плен кажется ему теперь скорее волнующим, чем опасным приключением. Чего стоит одно только зрелище противородного танца! А внезапно вспыхнувшая и неутомленная страсть к Арте, их яростная борьба и романтическое примирение! А широко разинутые челюсти идола и страх смерти! А бегство в ночи!.. Кто ещё из монады прошёл через такое?

Этот припадок самовосхваления придаёт ему сил, и он с новой энергией идёт через нескончаемые поля общины. Однако расстояние до монад словно бы не сокращается. Что это? Оптический обман? К своей ли он направляется монаде? Было бы очень печально выйти к созвездию у 140-й или у 145-й монады. В этом случае он пройдёт по гипотенузе, а потом ему придётся тащиться ещё по катету. Но Майкл не знает, где какая монада, он просто бредёт наугад.

Исчезает луна. Гаснут звёзды. Подкрадывается рассвет.

Наконец Майкл достигает зоны пустующих земель между краем общины и Чипиттским созвездием. Ноги у него подкашиваются, но он делает над собой усилие. Он теперь так близко к зданиям, что они кажутся висящими в воздухе безо всякой опоры. Впереди — геометрически правильная сетка садов. Неторопливо идут по своим делам роботы-садовники. Навстречу первому свету дня раскрываются чашечки цветов. Лёгкий бриз разносит их благоухание. Домой, к Стэсин, Микаэле! Надо немного отдохнуть, прежде чем войти внутрь. И придумать правдоподобное объяснение.

Какое же из зданий 116-я монада?

Башни не имеют номеров: те, кто живёт внутри, знают, где они живут.

Шатаясь от усталости, Майкл приближается к ближайшему зданию. Его фасад сияет тысячью этажей, освещённых лучами рассвета. И на каждом этаже бесчисленные крохотные каморки. А под зданием его подземные корни: энергетические станции, перерабатывающие заводы, компьютеры — скрытые от посторонних глаз чудеса, дающие монаде жизнь. И над всем этим, как некий гигантский плод, поднимается корпус здания, поражающий сложностью и запутанностью построения — городская монада. Среди сотен тысяч переплетённых жизней — художники и учёные, музыканты и скульпторы, сварщики и уборщики.

Глаза у Майкла увлажнились. Домой! Он хочет домой! Майкл подходит к шлюзу. Поднимает вверх запястье с браслетом, показывает его. Компьютер обязан выполнить его запрос.

— Если это монада 116, открой! Я — Майкл Стэйтлер. 

Ничего не происходит. Объективы исследуют Майкла, но ответа нет.

— Какое это здание? — спрашивает он. 

Молчание.

— Живей! — поторапливает Майкл. — Скажи мне, где я? 

Голос из невидимого динамика произносит:

— Это 123-я монада Чипиттского созвездия. 

Надо же! 123-я! Так далеко от дома!

Ему ничего не остаётся, как идти дальше. Солнце уже над горизонтом и быстро превращается из красного в золотое. Если там восток, то где же монада 116? Он безуспешно пытается что-то высчитать усталым мозгом. Куда идти? Он бредёт по бесконечным садам, отделяющим 123-ю монаду от ближайшего здания, и справляется у динамика в шлюзе. Узнав, что это монада 122, Майкл отправляется дальше.

Здания стоят по длинной диагонали так, чтобы ни одно из них не затеняло другое. Майкл движется от центра созвездия, отсчитывая пройденные здания. Солнце подымается всё выше и выше. От голода и усталости у Майкла кружится голова. Вот и 116-я монада! Что, если он ошибся в счёте, и шлюз не откроется?!

Шлюз открывается, как только Майкл показывает пропуск. Майкл по ступенькам входит в него и ждёт, когда дверь закроется за ним. Теперь должна открыться внутренняя дверь. Он в нетерпении. Ну же!

— Почему ты не открываешься? — спрашивает он. — Вот, смотри! Исследуй! — он поднимает пропуск. Наверное, это какая-то обеззараживающая процедура. Но вот наконец дверь открывается. В глаза ему бьёт ослепительный свет. 

— Стоять на месте! Не пробуйте покинуть вход! — холодный металлический голос пригвождает Майкла к тому месту, где он стоит. 

Часто моргая, Майкл делает полшага вперёд, затем, сообразив, что это может быть нежелательно, останавливается. Сладко пахнущее облако окутывает его — его обрызгивают каким-то составом, чем-то быстро твердеющим, образующим надёжный обездвиживающий кокон. Свет слабеет. Становятся видны фигуры, загораживающие проход:… три, четыре, пять. Полиция!

— Майкл Стэйтлер? — спрашивает один из них. 

— У меня пропуск, — неуверенно отвечает он. 

— Вы арестованы за изменение программы, за недозволенный уход из здания и за сокрытие антиобщественных тенденций. Приказано по возвращении в здание немедленно лишить подвижности. Окончательный приговор — уничтожение. 

— Подождите! У меня ведь есть право апеллировать! 

— Дело уже рассмотрено окончательно и передано нам для исполнения, — голос полицейского звучит неумолимо. Теперь они окружили его со всех сторон, а он не может двигаться, запечатанный твердеющей жидкостью. 

“В Спуск? Нет, нет! А чего ты ждал? Ты думал, что одурачишь компьютер? Ты отрёкся от своей цивилизации и надеялся спокойно втереться обратно?” 

Полицейские погрузили его на какую-то тележку. Кокон уже стал полупрозрачным.

— Парни, снимите с него детальные отпечатки и сделайте записи. Подвиньте его к объективам. Вот так… Теперь так. 

— Разрешите мне хотя бы повидать жену или сестру. Какой вред от того, что я поговорю с ними в последний раз?.. 

— Угроза гармонии и стабильности, опасные антиобщественные настроения караются немедленной изоляцией от среды во избежание распространения негативных примеров, — прозвучал ответ. Будто он занёс чуму бунтарства. Он видывал такое и прежде: скорый суд, безотлагательная кара. Но никогда по настоящему не понимал происходящего. И никогда не думал, насколько это бесчеловечно. 

“Микаэла, Стэсин, Арта!” 

Теперь кокон полностью затвердел. Ему уже ничего не видно.

— Послушайте, — говорит он. — Что бы вы со мной ни сделали, я хочу, чтобы вы знали: я был там. Я видел солнце, луну и звёзды. Это, конечно, не Иерусалим и не Тадж-Махал, но это было нечто такое, чего вы никогда не видели и никогда не увидите. Я видел надежду освобождения ваших душ. Что вы в этом понимаете? 

Из-за окутывающей его молочно-белой оболочки доносятся монотонные звуки: ему читают отрывки из кодекса, согласно которым он угрожает структуре общества и подлежит устранению. Слова уже ничего не значат для него. Тележка снова начинает двигаться.

“Микаэла, Стэсин, Арта, я люблю вас!” 

— Спуск… Открывай! — глухо доносится до него. 

Он слышит стремительное движение морских приливов и отливов, грохот волн о прибрежные скалы, даже чувствует вкус солёной воды. Солнце стоит высоко; небо сияет безупречным голубым цветом. Он ни о чём не сожалеет. Было бы невозможно вновь покинуть здание, если бы ему сохранили жизнь, он был бы под постоянным надзором миллионов неусыпных глаз монады. И всю жизнь висел бы в межэтажье. Зачем? Так, пожалуй, даже лучше. Хоть немного пожил. Увидел танцы, костёр, запах зелёных растений. А сейчас Майкл не ощущал ничего, кроме безмерной усталости и желания отдохнуть. Толчок тележки, и Майкл чувствует, что скользит куда-то вниз…