К тому времени, наверное, он почувствует себя среди членов правящего класса гораздо увереннее. Он представляет себе, как они за глаза посмеиваются над ним. Они так давно взобрались на вершину, что забыли о том, что другим для этого приходится очень стараться. Сигмунд понимает, что он должен им казаться комичным — этаким ревностным службистом, энергичным маленьким карьеристом, у которого внутри всё горит от напористости, с которой он стремится вверх. Его терпят, потому что он способный — более способный, наверняка, чем большинство из них. Но они уважают его, хотя и считают его глупцом — за то, что он так сильно стремится к тому, что им давно уже успело надоесть.
Взять к примеру Ниссима Шоука. Это один из двух или трёх самых значительных людей в монаде. (А кто — самый значительный? Сигмунд этого себе даже не представляет. На высшем уровне власть становится неясной абстракцией; с одной стороны, все обитатели Луисвилла имеют абсолютное влияние на всё здание, а с другой стороны — никто.) Сигмунд предполагает, что Шоуку около шестидесяти лет. Но выглядит он гораздо моложе. Стройный, атлетически сложенный мужчина с оливковой кожей, с холодным взглядом, сильный физически. Бдительный, осторожный, он производит впечатление ужасно энергичного человека с большим запасом прочности. Несмотря на это, насколько Сигмунд может судить, Шоук вообще ничего не делает. Все управленческие проблемы он передаёт на рассмотрение своим подчинённым, а сам скользит по кабинетам на вершине с таким видом, словно самые сложные проблемы здания всего лишь игра воображения.
Да и зачем Шоуку стараться? Он на вершине. Он дурачит всех, кроме, пожалуй, Сигмунда. Шоуку нет нужды действовать, ему достаточно только быть. И теперь он бездействует и наслаждается удобствами своего положения, точно принцы из эпохи Ренессанса. Одно слово Ниссима Шоука может отправить почти любого в Спуск. Единственное его замечание способно изменить любое, тщательно охраняемое правило поведения в монаде. Тем не менее он не порождает программ, не отменяет предложений, он уклоняется от удовлетворения каких бы то ни было требований.
Иметь такую власть и не пытаться употреблять её! Это так поражает Сигмунда, словно сама идея власти превращается в шутку. Пассивность Шоука несёт в себе невысказанное презрение к заслугам Сигмунда. Сардоническая улыбка Шоука осмеивает честолюбие Сигмунда. Она отрицает самый смысл служения обществу. Я здесь, провозглашает Шоук любым своим жестом, и это важно лишь мне; монада же пусть сама следит за собой; всякий, кто берёт на себя её бремя, — идиот. Сигмунд, тоскующий по власти, считает, что Шоук отравляет его душу сомнением.
“А что, если Шоук прав? Что, если я через пятнадцать лет займу его место и обнаружу, что всё это бессмысленно? Нет, нет! Шоук болен, вот и всё. Его душа пуста. Жизнь имеет цель и служба обществу осуществляет эту цель. Я хорошо обучен править людьми; следовательно, я бы предал человечество, а также себя, если бы отказался выполнять мои обязанности. Ниссим Шоук не прав. Мне жаль его.
Но почему мне становится не по себе, когда я гляжу в его глаза?”
А у Шоука есть дочь Рея. Она замужем за Паоло, сыном Киплинга Фрихауса, и живёт в Толедо, на 900-м этаже. Луисвиллские семьи имеют обыкновение родниться между собой. А дети администраторов не остаются жить в Луисвилле; он предназначен для правителей. А их дети, если им не посчастливится найти себе место в рядах администраторов, поселяются, в большинстве своём, в Париже и Толедо, сразу же под Луисвиллем. Там они образуют привилегированную колонию потомков сильных мира сего. Сигмунд блудит предпочтительно в Париже и Толедо. И Рея Шоук — одна из его фавориток.
Она на несколько лет старше Сигмунда. У неё отцовские гибкие формы: стройное, несколько мальчишеское тело с маленькими крепкими грудями, недостаточно выпуклыми ягодицами и твёрдыми мускулами. У неё смуглое лицо, сверкающие интимным лукавством глаза, тонкий изящный нос. У неё только трое детей. Сигмунду неизвестно, почему её семья так мала. Она сообразительна, понятлива и многоопытна. Кроме того, она чуть ли не самая бисексуальная из всех, кого знает Сигмунд; он находит её первобытно страстной, но она говорит, что испытывает такое же сладострастие и при любви с женщинами. Среди её половых побед — жена Сигмунда Мэймлон, которая, как он считает, во многом является более молодой версией Реи. Возможно, поэтому-то он и находит её такой привлекательной — она воплощает в себе всё самое интересное, что он находит в Мэймлон и Ниссиме Шоуке.
Половое развитие Сигмунда шло преждевременно. Свои первые любовные опыты он проделал на седьмом году, на два года раньше монадской нормы. К девяти годам он был уже знаком с механикой половых связей и уверенно получал самые высокие знаки внимания в своей компании. Ему отдавались даже одиннадцатилетки. Половая зрелость наступила у него в десять лет; в двенадцать лет он женился на Мэймлон, которая более года верховодила им; вскоре она забеременела от него, и семья Клавер переехала из чикагской спальни для новобрачных в свою собственную квартиру в Шанхае. Половые отношения он находил приятными сами по себе, а позднее он стал понимать и их значение в жизни здания.
Он неутомимо блудит. Молодые женщины ему пресны; он предпочитает женщин старше двадцати лет, таких, как Принципесса Маттерн и Микаэла Кеведо из Шанхая. Или Рея Фрихаус. Женщины с таким опытом в постели получше, чем большинство юных. Главное, однако, для Сигмунда не в этом. Мэймлон может дать ему всё физическое наслаждение, которое ему нужно. Но он чувствует, что женщины постарше учат его многим вещам, без слов передавая ему свой жизненный опыт. От них он получает неуловимую способность проникновения в глубины динамики зрелой жизни: кризисы, конфликты, возмездия. Он любит учиться. Он убеждён, что его собственная зрелость происходит от его многочисленных встреч с женщинами старшего поколения.
Мэймлон рассказывает, что большинство соседей и знакомых полагает, что он блудит даже в Луисвилле, фактически же это не так. Он никогда не осмеливался на это. Там, наверху, есть женщины, привлекающие его, женщины, которым за тридцать, за сорок, есть и помоложе, как, например, вторая жена Ниссима Шоука, которая едва ли старше Реи. Но самоуверенность Сигмунда, внушающая благоговение его ровням, исчезает при мысли о жёнах администраторов. Довольно того, что он, живя в Шанхае, отваживается встречаться с женщинами из Толедо и Парижа. Но Луисвилл? Залезть в постель с женой Шоука, а затем увидеть пришедшего Шоука, холодно улыбающегося, гостеприимно предлагающего ему бокал шипучки: “Привет, Сигмунд, как самочувствие?” Нет. Может быть, лет через пять, когда он сам станет жить в Луисвилле. Но не сейчас. А пока он блудит с Реей Шоук-Фрихаус и некоторыми другими с аналогичным статусом. Неплохо для начала.
Роскошно оборудованный кабинет Ниссима Шоука. В Луисвилле места хватает с лихвой. У Шоука нет стола — он ведёт все дела из гравитационного ложа, гамакообразно подвешенного у широкого светлого окна. Позднее утро, солнце уже высоко. Из окна открывается умопомрачительный вид на соседние монады. Входит Сигмунд, вызванный пять минут назад. Он с трудом выдерживает холодный взгляд Шоука, стараясь при этом казаться не слишком смиренным, не слишком подобострастным, но и не слишком враждебным.
— Ближе, — приказывает Шоук, как обычно играя на нервах Сигмунда.
Сигмунд пересекает необъятную комнату и оказывается нос к носу с Шоуком — пародия на интимность. Вместо того чтобы заставить Сигмунда соблюдать дистанцию, как это обычно требуется от подчинённых, Шоук ставит его так близко, что тот не в состоянии видеть одновременно оба глаза Шоука. Изображение раздваивается, теряется фокус, глаза болят.
Небрежно, едва внятным голосом Шоук цедит:
— Не займётесь ли вы вот этим? — и щёлкает по информационному кубику. Это, как объясняет Шоук, петиция от гражданского совета Чикаго, ходатайствующего о смягчении жёстких норм на соотношение полов в монаде.
