Недра воспринимаемого поля над головой углубляются; Сигмунд видит оранжевое сияние Марса, жемчужный блеск Юпитера. Итак, Бог — это светотеатр плюс космический оркестр. Как мелко. Как пусто!

Благословитель поясняет, перекрывая своим голосом звуки музыки:

— То, что вы видите, — прямая передача с тысячного этажа. Это небо над нашей монадой в данный момент. Вглядитесь в чёрный мрак ночи! Впитайте прохладный свет звёзд! Откройтесь необъятности! То, что вы видите, — Бог. То, что вы видите, — Бог! 

— Где? 

— Везде. Он вездесущий и всетерпимый. 

— Я не вижу. 

Музыка меняется. Теперь Сигмунд окружён плотной стеной мощных звуков. Картина звёзд становится интенсивней. Благословитель направляет внимание Сигмунда то на одну группу звёзд, то на другую, убеждая его слиться с галактикой.

— Монада — не Вселенная, — бормочет он. — За этими сияющими стенами лежит бесконечное пространство, являющееся Богом. Пусть он поглотит вас и исцелит. Поддайтесь ему, поддайтесь! 

Но Сигмунд не в состоянии поддаться. Он спрашивает, не даст ли благословите ль ему какого-нибудь наркотика, вроде мультиплексина, который помог бы ему открыться вселенной. Но благо-словитель явно глумится над ним:

— Каждый в состоянии достичь Бога без помощи химикалиев. Надо только пристально смотреть. Созерцайте. Всматривайтесь в бесконечное, вникайте в божественные узоры. Задумайтесь над равновесием сил, над красотами небесной механики. Бог внутри и снаружи нас. Поддайтесь ему, поддайтесь! Поддайтесь… 

— Я не ощущаю ничего, — говорит Сигмунд. — Я заперт внутри самого себя. 

В тоне благословителя появляются нотки нетерпения, словно он хочет сказать: “Это нехорошо! Почему вы не в состоянии открыться? Ведь это вполне приличный религиозный обряд”.

Но обряд не действует. Спустя полчаса Сигмунд садится, тряся головой. Глаза его устали от пристального созерцания звёзд. Он не в состоянии совершить мистический прыжок в бесконечность.

Он подписывает кредитный перевод на счёт благословителя, благодарит его и выходит из церкви. Наверное, Бог сегодня находится где-то в другом месте.

Утешение от утешителя — светская терапия, чьи методы в основном покоятся на регулировании метаболизма. Сигмунд страшится этого визита; он всегда считал тех, кому надлежало идти к утешителю, дефективными, и то, что он окажется среди них, больно ранит его. Но он обязан покончить с этим внутренним беспорядком. И Мэймлон тоже настаивает.

Утешитель, к которому он приходит, удивительно моложав, наверняка, не старше тридцати трёх лет, с узким бесцветным лицом и неприятным замораживающим взглядом. Он определяет причины недуга Сигмунда чуть ли не раньше, чем тот их описывает.

— А когда вас пригласили на пирушку в Луисвилл, — спрашивает он, — какой эффект произвело на вас то, что ваши идолы оказались совсем не такими людьми, как вы о них думали? 

— Это меня опустошило, — отвечает Сигмунд. — Все мои идеалы, мои направляющие ценности рухнули. Мне тяжело было видеть их такими разнузданными. Никогда не представлял себе такого, что они вытворяли. Я думаю, что с этого и начались все мои беды. 

— Нет, — говорит утешитель, — от этого беда просто вырвалась наружу. Беда была уже раньше. Она таилась глубоко внутри вас и только ждала толчка, чтобы обнаружиться. 

— Как же мне совладать с ней? 

— Сами вы не справитесь. Вас подвергнут терапии. Я передам вас психотехникам. К вам применят процессы активной регулировки. 

Но Сигмунд боялся изменений. Они положат его в бак и предоставят ему плавать в нём дни, а то и недели, пока ему будут полоскать мозги разными чудовищными препаратами, нашёптывать лекции, делать массаж его больного тела и менять впечатления в его мозгу. И он выйдет от них здоровый, стабильный и… другой. Это будет совсем другая личность. Его прежняя индивидуальность будет утрачена вместе с душевной болью. Он вспоминает Аурею Холстон, которой по жребию выпало переселиться в новую монаду 158 и которая не желала переезжать, но тем не менее психотехники убедили её в том, что покинуть родной город не так уж и плохо. И вернулась она из бака послушной и безмятежной, растением вместо неврастенички.

Нет, думает Сигмунд, это не для меня. Ведь это окажется так же и концом его карьеры. Луисвилл отвергнет человека, у которого был кризис. Для него подыщут какой-нибудь средний пост, какую-нибудь тёпленькую работу в Бостоне или Сиэтле и тут же забудут о некогда многообещающем молодом человеке.

Каждую неделю Монро Стивису подаётся полный доклад по активным регулировкам. Он, конечно же, расскажет Шоуку и Фрихаусу: “Вы слышали о бедняге Сигмунде? Две недели в баке! Какое-то нервное потрясение. Жаль, жаль! Придётся с ним расстаться”.

НЕТ!

Что же делать? Утешитель уже заполнил направление и зарегистрировал его в одном из блоков компьютера. Искрящиеся импульсы нервной энергии текут по информационной системе, неся его имя. Психотехники на 780-м этаже запланируют для него время, и скоро экран скажет ему час его явки. И если он не пойдёт туда сам, за ним придут. Роботы с мягкими каучуковыми подушечками на верхних конечностях поведут его, подталкивая вперёд.

НЕТ!

Он расскажет Рее о своём затруднительном положении. Никто, кроме Реи, ещё не знает об этом, даже Мэймлон. Он доверяет Рее все свои самые тайные помыслы.

— Не ходи к техникам, — советует она. 

— Но приказ уже отдан. 

— Отзови его. 

Он смотрит на неё так, словно она порекомендовала ему снести Чипиттское монадское созвездие.

— Изыми его из компьютера, — говорит она ему. — Уговори кого-нибудь из обслуживающего персонала сделать это для тебя. Используй своё влияние. Никто этого не обнаружит. 

— Я не могу. 

— Тогда ты отправишься к психотехникам. А ты знаешь, что это означает. 

Монада опрокидывается. Груды развалин кружатся в его мозгу.

Кто бы мог устроить это для него? Раньше там работал брат Микаэлы Кеведо — Майкл. Но теперь его нет. Разве что в его бригаде могут оказаться и другие скрытые бунтари.

Когда Сигмунд покидает Рею, он проверяет записи в приёмной. В его душе уже работает вирус неблагословенных деяний. И тут его осеняет, что ему нет нужды использовать своё влияние в поисках нужного человека. Просто надо пустить это дело по служебным каналам. Он выстукивает затребованные данные — статус Сигмунда Клавера, направленного на терапию на 780-м этаже. Немедленно приходит информация: Клавера ожидает терапия через семнадцать дней. Компьютер не скрывает данных от приёмной Луисвилла. Существует положение, согласно которому любой, кто их запрашивает, пользуясь оборудованием приёмной, имеет на это право. Очень хорошо. Следует очередной роковой шаг. Сигмунд инструктирует компьютер на изъятие назначения на терапию Сигмунда Клавера. На этот раз появляется некоторое сопротивление — компьютер хочет знать, кто утверждает изъятие. Сигмунд колеблется. Затем его осеняет: он информирует машину, что терапия Сигмунда Клавера отменена по приказу Сигмунда Клавера из луисвиллской приёмной. “Сработает?”

— Нет, — отвечает машина, — вы не можете отменить ваше собственное назначение на терапию. Не думаете же вы, что я глупа? 

Но могущественный компьютер глуп. Он думает со скоростью света, но не способен преодолеть пропасти интуиции.

“Имеет ли право Сигмунд Клавер из луисвиллской приёмной отменить назначение на терапию?” “Да, конечно, он должен действовать от имени Луисвилла. Тогда оно будет отменено”. 

В соответствующие блоки летят инструкции. “Неважно, чьё это назначение, поскольку факт отмены может быть установлен в надлежащем порядке”.

Сделано; Сигмунд выстукивает затребование данных — статус Сигмунда Клавера, отосланного на терапию на 780-й этаж. Немедленно приходит информация, что назначение Клавера на терапию отменено. Значит, его карьера спасена. Но терзания-то его остались! Есть над чем поразмыслить.

Вот дно. Сигмунд Клавер с трудом бредёт между генераторами. Вес здания сокрушительно давит на него. Воющая песня турбин тревожит его. Он теряет ориентацию — одинокий странник в недрах здания. Как огромен этот зал!