— Привет, Чарли! — произносит Сигмунд. 

Захваченный врасплох Маттерн робеет и нервно смеётся:

— Я не хотел тебя разбудить, Сигмунд. 

— Я не спал. Наблюдал за тобой. 

— Тогда тебе бы следовало что-нибудь сказать. Я не старался сохранять тишину. 

— Извини. Этого раньше со мной не случалось. 

Теперь проснулась и Мэймлон. Она привстаёт, обнажённая до талии. Белизна её кожи освещается слабым мерцанием ночника. Она сдержанно улыбается Маттерну — покорная жительница монады, готовая принять своего ночного гостя.

— Пока ты здесь, Чарли, — говорит Сигмунд, — могу тебе сказать, что я получил задание, в котором требуется твоё участие. Для Стивиса. Он хочет видеть, где люди тратят больше времени: с благословителями и утешителями или в звуковых центрах. Двойная диаграмма… 

— Уже поздно, Сигмунд, — перебивает его Маттерн. — Почему бы тебе не рассказать об этом утром? 

— Да. Да! Ладно. — Сигмунд с багрово-красным лицом встаёт с постели. Ему не обязательно уходить, когда у Мэймлон блудник, но он не хочет оставаться. Как и тот варшавский муж, подаривший излишнюю и непрошенную интимность остающейся паре. Он торопливо разыскивает одежду. Маттерн напоминает ему, что он вправе остаться. Но нет. Сигмунд чуть демонстративно покидает комнату и почти выбегает в зал. “Я пойду в Луисвилл к Сцилле Шоук”. Однако вместо того, чтобы попросить лифт поднять его на тот этаж, где живут Шоуки, он называет 799-й. Там живут Чарльз и Принципесса Маттерн. Он не отваживается покуситься на Сциллу в таком неуравновешенном и болезненном состоянии. Неудача может дорого обойтись. А Принципесса может возбудить. Она как тигрица. Дикарка. Она самая страстная из женщин, которых он знает, исключая Мэймлон. И возраст подходящий — зрелый, но не перезрелый. 

Сигмунд останавливается у двери Принципессы. Ему приходит в голову, что в том, что он желает жену человека, который сейчас проводит время с его собственной женой, есть что-то буржуазное, что-то от домонадской эпохи. Блуд должен быть более случайным, менее целенаправленным, он лишь способ расширения сферы жизненного опыта. Впрочем, это неважно. Толчком локтя он открывает дверь и испускает вздох облегчения и уныния одновременно — до него доносятся звуки стонущих в оргазме людей. На постели двое; он видит руки и ноги, которые, должно быть, принадлежат Принципессе, а над ней, прикрывая её и издавая страстные стоны, стоит Джейсон Кеведо, совершая толчки и движения. В коридоре никого.

“Куда же теперь?” Обычным местом назначения является квартира Кеведо. Ради Микаэлы. Но, несомненно, у неё тоже окажется гость. Жилки на висках Сигмунда начинают пульсировать. Он не собирается странствовать по монаде бесконечно. Ему хочется только спать. Блуд вдруг представляется ему отвратительным, как всё неестественное и принудительное. Рабство абсолютной свободы. В этот момент тысячи людей слоняются по титаническому зданию. Каждому предопределено выполнять благословенное деяние. Волоча ноги, Сигмунд бредёт по коридору и останавливается у окна. Снаружи безлунная ночь. Соседние монады кажутся немного отдалённей, чем днём. Их окна ярки, их тысячи. Он пытается разглядеть коммуну, расположенную далеко на севере. Там живут эти помешанные фермеры. Майкл, брат Микаэлы, один из тех, кто взбунтовался, по некоторым предположениям посетил коммуну. По крайней мере, так записано в отчёте. Микаэла до сих пор переживает из-за брата. Разумеется, он не миновал Спуска, как только сунулся обратно в монаду. Ясно, что такому человеку нельзя позволить жить здесь по-прежнему, проявляя недовольство, распространяя яд неудовлетворённости и неблагостности. Но для Микаэлы это жестоко. Она говорит, что они с братом очень схожи. Они — близнецы. Она считает, что в Луисвилле должен был состояться официальный разбор дела. Она не верит, но такой разбор дела состоялся. Сигмунд вспоминает Ниссима Шоука, отдающего приказ: немедленно устранить этого человека, если он вернётся в монаду 116. “Бедная Микаэла! Наверное, между ней и братом происходило что-то нездоровое. Надо бы спросить у Джейсона”. 

“Куда же мне пойти?” 

Он осознает, что простоял у окна более часа. Он идёт к лестнице и сбегает по ней на свой собственный этаж. Маттерн и Мэймлон спят, лёжа рядышком. Сигмунд сбрасывает одежду и присоединяется к лежащим на постели. Он всё ещё чувствует раздвоение и расстройство. В конце концов он тоже засыпает.

Религия утешает. Сигмунду следует посетить благословителя. Церковь расположена на 770-м этаже — маленькая комната в торговой галерее, украшенная символами плодородия и светящимися инкрустациями. Войдя в неё, он чувствует себя как чужак. Раньше его никогда не вдохновляла никакая религия. Прадед его матери был христианином, но все в семье считали, что это было следствием старомодных инстинктов старика. Древние религии имели мало последователей, и даже культ божьего благословения, официально поддерживаемый Луисвиллем, не мог претендовать более чем на треть взрослого населения здания, согласно последним диаграммам, которые видел Сигмунд. Хотя, возможно, впоследствии произошли изменения.

— Благослови тебя Бог, — произносит благословитель, — о чём скорбит твоя душа? 

Благословитель — полный, гладкокожий человек с круглым благодушным лицом и плотоядно поблёскивающими глазами. Ему около сорока лет. Что он знает о скорби душевной?

— Я не могу найти себе покоя, — отвечает Сигмунд. — Я как будто раскупорен. Всё утратило своё значение, и душа моя пуста. 

— А-а. Душевная мука, распад, истощение личности. Знакомые недуги, сын мой. Сколько вам лет? 

— Минуло пятнадцать. 

— Служебное положение? 

— Шанхаец, продвигающийся в Луисвилл. Вы, наверное, знаете меня. Я — Сигмунд Клавср. 

Благословитель поджимает губы. Глаза сами собой прикрываются. Он поигрывает эмблемами священника на вороте своей туники. Да, он слышал о Сигмунде.

— Вы удовлетворены женитьбой? — спрашивает он. 

— У меня самая благословенная жена, какую только можно вообразить. 

— Дети? 

— Мальчик и девочка. В следующем году у нас будет вторая девочка. 

— Друзья? 

— Достаточное количество, — отвечает Сигмунд. — А ещё меня мучает ощущение гниения. Иногда вся кожа зудит. Слои гнили плывут по зданию и окутывают меня. Что со мной происходит? 

— Иногда, — говорит благословитель, — те, кто живёт в монадах, испытывают так называемый кризис духовного ограничения. Границы нашего, так сказать, мира, нашего здания кажутся слишком узкими. Наши внутренние возможности становятся недостаточными. Мы мучительно разочаровываемся в тех, кого сегодня любили и кем восхищались. Результат такого кризиса часто неистов, он даёт начало феномену бунта. Некоторые, случается, покидают монаду для новой жизни в коммунах, что конечно же является формой самоубийства, поскольку мы не можем приспособиться к этой грубой среде. Те же, кто не становятся бунтарями и не отделяют себя психически от монады, уходят от действительности в себя, сжимаясь при столкновениях с близнаходящимися в их психическом пространстве индивидуальностями. Вам это что-нибудь объясняет? — и поскольку Сигмунд не очень уверенно кивает, он продолжает: — Среди вождей этого здания, административного класса, среди тех, кто был вознесён наверх благословенным назначением служить своим согражданам, этот процесс особенно болезнен, так как вызывается коллапсом ценностей и утратой целеустремлённости. Но этому легко помочь. 

— Легко? 

— Я вас уверяю! 

— Но как? 

— Мы сделаем это сразу же, и вы уйдёте отсюда здоровым и цельным, Сигмунд. Путь к здоровью лежит через родство с Богом; видите ли, сущность Бога заключается в нашем представлении о собирательной силе, дающей целостность всему миру. И я покажу вам Бога. 

— Вы покажете мне Бога? — непонимающе повторяет Сигмунд. 

— Да, да! — благословитель суетливо притемняет церковь, выключает огни и скрывается в темноте. 

Из пола вырастает чашеобразное плетёное кресло, и Сигмунда мягко подталкивают к нему. Он лежит в нём, глядя вверх. Он видит, как потолок церкви превращается в широкий экран. В его стекловидных зеленоватых глубинах возникает изображение небес, словно песком усыпанных звёздами. Миллиард миллиардов световых точек. Из скрытых динамиков льётся музыка; плещущие всхлипы космического оркестра. Он различает магические звуки космотрона, тёмные приглушённые кометарфы, бурные пассы орбитакса. Затем все инструменты сливаются вместе. Наверное, это играет Диллон Кримс со своими коллегами, его собеседник в ту печальную ночь.