— Я не уверен, что знаю, где я нахожусь, — добавляет он. 

— Триста семнадцатый. Сан-Франциско. У вас, должно быть, раздвоение, правда? 

— Голова… Её нужно выкачать, а то лопнет. 

— Я Диллон Кримс. А это моя жена Электра. Она нашла вас, блуждающего по зданию, — дружелюбное лицо хозяина улыбается. У него удивительные голубые глаза, словно диски из полированного камня. — Знаете, не так давно я принял мультиплексин и стал всеми разветвлениями здания сразу. Я будто расплылся по нему. Представляете — видеть в себе один большой организм, мозаику тысяч умов. Прекрасно! Всё было хорошо до тех пор, пока я не начал сокращаться, и тогда всё здание превратилось просто в огромное ужасное пчелино-муравьиное скопище. Вы утратили представление о реальности, когда химикалии попали в мозг. А теперь оно постепенно восстанавливается. 

— Я не могу восстановить его. 

— Что хорошего в ненависти к зданию? Ведь монада является реальным решением реальных проблем, не так ли? 

— Понимаю. 

— И в основном это решение эффективно. И потому не стоит тратить силы на ненависть к зданию. 

— Не то чтобы я ненавидел его, — отвечает Сигмунд. — Я всегда восхищался теорией вертикальности в развитии монады, моя специальность — управление монадой. Была и есть. Но вдруг всё стало неправильно, и я не знаю, в чём неправильность. Во мне или во всей системе? 

— Для монады нет выбора, — говорит Диллон Кримс. — То есть вообще-то можно прыгнуть в Спуск или сбежать в коммуны но эти альтернативы бессмысленны. Так что оставайтесь здесь и пользуйтесь преимуществом всего этого. Вы, должно быть, слишком много работали. Послушайте, не хотите ли выпить чего-нибудь холодного? 

— Пожалуй, да, — отвечает Сигмунд. 

Рыжеволосая женщина всовывает ему в руку бокал. Когда она наклоняется к нему, её груди колеблются, мерно раскачиваясь словно колокола из плоти. Она великолепна, и крошечная струйка гормонов слегка возбуждает его, напомнив ему, как началась эта ночь: неудачный блуд в Варшаве. Женщина. Он не мог вспомнить её имени.

— По видео, — сказал Диллон Кримс, — объявили розыски Сигмунда Клавера из Шанхая. Распознаватели включены с четырёх часов. Это вы? 

Сигмунд утвердительно кивает.

— Я знаю вашу жену. Её зовут Мэймлон, правда? — Кримс косится на свою жену, словно опасаясь ревности. Понизив голос, он продолжает. — Однажды, давая представление в Шанхае, я блудил с ней. Это было восхитительно. Как она свежа и привлекательна! Сейчас она, наверное, очень волнуется за вас, Сигмунд. 

— Представление? 

— Я играю на космотроне в одной из космических групп, — Кримс пальцами делает жесты, словно касаясь клавиатуры. — Вы наверное, видели меня. Вы позволите мне позвонить вашей жене. 

— Это ваше личное дело, — бормочет Сигмунд, испытывая чувство наступающего раздвоения, отрыва от самого себя. 

— Как это? 

— Со мной что-то творится. Я ни к чему не отношусь: ни к Шанхаю, ни к Луисвиллу, ни к Варшаве. Только рой чувств без настоящего “я”. А меня нет. Я потерялся. Я потерялся внутри. 

— Внутри чего?.. 

— Внутри себя. Внутри здания. Я расползаюсь. Куски меня остаются в каждом месте. С моего Эго отшелушиваются слои и куда-то уносятся. — Сигмунд сознаёт, что на него смотрит Электра Кримс. Он старается восстановить самоконтроль, но чувствует себя обнажённым до самых костей. Спинной хребет выставлен напоказ, видны кости, гребень позвонков, странно угловатый череп. Сигмунд. Сигмунд… 

Над ним серьёзное, встревоженное лицо Диллона. Вокруг красивое жилое помещение. Многозсркалье, психочувствительные гобелены. Такие счастливые люди. Они поглощены своим искусством. Они прекрасно встроены в коммутатор жизни.

— Потерян… — шепчет Сигмунд. 

— Переводитесь в Сан-Франциско, — предлагает Диллон, — мы здесь не слишком напрягаемся. У нас можно получить комнату. Может быть, у вас откроется артистическое призвание. Может быть, мы смогли бы писать программы для видеоспектаклей. Или… 

Сигмунд хрипло смеётся. Горло у него словно набито шерстью.

— Я напишу пьесу об алчущем карьеристе, который добирается почти до самой вершины и вдруг решает, что это ему не нужно. Я… Нет я не напишу. Я не имею в виду ничего такого. Это снадобье говорит моим ртом. Те двое всучили мне омерзитель, вот и всё. Лучше вызовите Мэймлон. 

Он старается встать на ноги, дрожа всем телом. Ощущение такое, словно ему 90 лет. Ноги подгибаются, и он клонится набок. Кримс и его жена подхватывают его. Щека Сигмунда прижимается к колыхающимся грудям Электры. Он выдавливает из себя улыбку.

— Это снадобье говорит моим ртом, — снова повторяет он. — Эти проклятые наркотики! Эти… проклятые… наркотики… 

— Это длинная и скучная история, — рассказывает он Мэймлон. — Я попал в такое место, где я не хотел бы быть, принял капсулу, не зная, что в ней, и после этого всё смешалось. Но теперь всё в порядке. Всё в порядке… 

Проболев один день, он возвращается за свой стол в луисвиллской приёмной. Там его ожидает груда писем. Великие люди административного класса испытывают сильную нужду в его услугах. Ниссим Шоук хочет, чтобы он приготовил очередной ответ просителям из Чикаго по тому делу — о разрешении свободы установления пола всякого зачатого плода. Киплинг Фрихаус требует интуитивной интерпретации некоторых графиков в производственно-балансовых сметах следующего квартала. Монро Стивису для встреч с благословителями и утешителями нужна диаграмма, показывающая посещаемость звуковых центров: психологический профиль населения шести городов. И так далее. Это обворовывание его мозгов. Как благословенно быть полезным. Как утомительно быть полезным!

Он старается изо всех сил, но его ни на миг не покидает мешающее ему ощущение раздвоенности. Расстройство души.

Полночь. Не спится. Он лежит, ворочаясь, рядом с Мэймлон. Нервы натянуты, как струны. Мэймлон знает, что он проснулся. Она успокаивающе гладит его рукой.

— Не можешь расслабиться? — спрашивает она. 

— Нет. Никак… 

— Может быть, выпьешь встряхнина? Или даже мыслекраса? 

— Нет. Не надо. 

— Тогда пойди поблуди, — предлагает она. — Выжги часть этой энергии. Ты же весь напряжён, Сигмунд. 

Да, он связан золотой нитью. У него раздвоение.

“Может быть, подняться в Толедо? Найти утешение в объятиях Реи? Она всегда готова помочь. А может, поблудить в Луисвилле? Связаться с женой Ниссима Шоука — Сциллой? Надерзить? А ведь меня пытались навязать ей на той пирушке, в День осуществления желаний тела. Посмотреть, имел ли я право на продвижение в Луисвилл”. Сигмунд понимает, что в тот день он не выдержал испытания. А может быть, ещё не поздно всё исправить. Он пойдёт к Сцилле. Даже если там окажется Ниссим. Посмотрим, как я игнорирую любые ограничения. Почему бы женщине Луисвилла не быть доступной мне? Мы все живём по одному и тому же своду законов, не считаясь с запрещениями, которые в последнее время на нас налагают наши обычаи. Так он скажет, если там окажется Ниссим. И Ниссим зааплодирует его браваде. 

— Да, — говорит он Мэймлон, — я, пожалуй, поблужу. 

Но он остаётся в постели. Проходит несколько минут. Порыв прошёл. Ему не хочется идти; он притворяется спящим, надеясь, что Мэймлон задремлет. Проходит ещё несколько минут. Он осторожно приоткрывает один глаз. Да, она спит. Как она прелестна, как прекрасна она даже во время сна. Великолепное сложение, белая кожа, чёрные как смоль волосы. Моя Мэймлон. Моё сокровище. В последнее время он не чувствовал желания даже в ней. “Может быть, это скука, порождённая утомлением? Или утомление, порождённое скукой?”

Дверь открывается, и входит Чарльз Маттерн. Сигмунд наблюдает, как социопрограммист на цыпочках подходит к постели и молча раздевается. Губы Маттерна плотно сжаты, ноздри трепещут. Признаки желания. Маттерн жаждет Мэймлон; что-то возникло между ними за прошедшие два месяца, думает Сигмунд. Что-то большее, нежели простое блудство, но Сигмунда это мало интересует. Лишь бы Мэймлон была счастлива. В тишине разносится хриплое дыхание Маттерна, старающегося тихо разбудить Мэймлон.