— О чём ты, Майкл? 

— О теории Джейсона. О людях, которых из поколения в поколение приучают переносить монадское существование. А я подумал, что некоторые из нас не похожи на таких. Мы отступники. У нас неправильные гены. 

— Атависты? 

— Да, атависты. Похоже, что мы живём не в своём времени. Нам нужно было родиться тогда, когда люди могли ходить всюду. Я знаю, я чувствую это, Микаэла. Я хочу уйти из монады и просто побродить… 

— Это не серьёзно! 

— Нет, я думаю, это серьёзно. Не то, чтобы это было мне так уж необходимо. Но я хочу. А это означает, что я атавист. Я не подхожу для безмятежной популяции Джейсона. Стэсин подходит. Ей нравится здесь, для неё это идеальный мир. Но не для меня. И если это генетика, если я действительно не гожусь для этой цивилизации, то ты тоже не годишься. У меня гены твои, а у тебя — мои. Вот я и подумал, что надо это проверить, чтобы лучше понять себя. Узнать, насколько хорошо мы приспособлены. 

— Я не приспособлена. 

— Я знал это! 

— Не то, чтобы мне хотелось уйти из здания, — говорит Микаэла. — У меня другое: ревность, честолюбие… В моей голове много всякой дряни, Майкл. И то же у Джейсона. Только на прошлой неделе мы сражались с пережитками, — усмехается она, — и решили, что мы оба — атависты. Как дикари древних времён. Я не стану входить во все детали… но в основе, я думаю, ты прав: ты и я в душе не настоящие монадские люди. У нас только внешний лоск. Мы притворяемся. 

— Точно! Внешний лоск! — Майкл хлопает в ладоши. — Правильно. Это вес, что я хотел узнать. 

— Уж не хочешь ли ты самом деле выйти из здания? 

— Если я выйду, то ненадолго. Только посмотреть, на что это похоже. И забудь, что я говорил об этом. — В глазах Микаэлы он замечает испуг. Подойдя к ней и притянув её к себе, он говорит: — Не порти дела, сестра, я сделаю это, я должен это сделать. Ты знаешь меня. Ты понимаешь меня. Так держись молодцом, пока я не вернусь. Если только я решусь пойти. 

Теперь его больше ничего не мучит. Кроме разве проблемы прощания. Должен ли он уйти, не сказав ни слова Стэсин? Да, так, должно быть, лучше. Она никогда не поймёт его и может только вызвать осложнения. А с Микаэлой? Его влечёт навестить её перед уходом, чтобы проститься. У него нет никого ближе её в целом здании, а ведь он может и не вернуться из своей загородной увеселительной прогулки. Он думает о том, что не прочь натянуть её, и предполагает, что она тоже не против. Любовное прощание — как раз к случаю. Но можно ли рисковать? Нельзя слишком доверять генетике — если Микаэла увидит, что он и в самом деле уходит, она может запросто выдать его и послать к нравственным инженерам — ради него самого. Она, без сомнения, считает его план дерзкой идеей. Взвесив все за и против, Майкл решает не говорить ей ничего. Он натянет её мысленно. Её губы прижаты к его губам, язык её в непрерывном движении, её руки поглаживают его упругие мышцы. Мягкий рывок! Ещё раз! Тела их движутся в полном согласии, как две разделённые половинки единой сущности, соединившиеся вновь на это короткое мгновение. В его воображении эта картина становится такой живой, что он почти готов бежать к Микаэле… Но в конце концов он принимает решение не говорить ей об уходе.

Сделать это довольно легко. Он знает, как заставить главные машины служить его целям. В этот день на работе он пребывает в менее сонном состоянии, чем обычно. Он осматривает свои блоки, регулирует импульсы, плывущие через могущественный нервный узел гигантского здания: блок пищевого снабжения, блок статистики рождения и смертности, атмосферных сводок, уровня громкости в звуковых центрах, наполнения трубопроводов в разных распределителях, системах канализации, коммуникационных линиях и так далее. В короткие промежутки между этими регулировками он находит нужный блок и производит подключение к блокам памяти. Теперь он в прямом контакте с центральным мозгом главного компьютера. Блок вспыхивает вереницей золотых огоньков — это значит, что блок готов к приёму подпрограммы. Очень хорошо! Он программирует приказ — выдать один пропуск на право выхода Майкла Стэйтлера на любой срок и действительного до востребования. Но усмотрев в этом лазейку для малодушия, он сразу же исправляет приказ: выдачу пропуска произвести в течение двенадцати часов с момента отдачи приказа. Право входа в любое время, по требованию. Блок отвечает ему сигналами принятия подпрограммы. Отлично. Затем записывает два сообщения, установив время их доставки пятнадцатью часами после выдачи пропуска. Одно сообщение миссис Микаэле Кеведо, квартира 76124: “Дорогая сестра, я сделал это. Пожелай мне удачи. Я принесу тебе песка с морского побережья”. Другое сообщение миссис Стэсин Стэйтлер, квартира 70411. В нём он объясняет, куда и зачем ушёл, и просит её не беспокоиться, так как рассчитывает скоро вернуться.

Вот и конец смены, 17:30. Нет никакого смысла покидать здание перед наступлением ночи, и он возвращается к Стэсин. Они обедают, он играет с детьми, некоторое время они смотрят передачу, затем предаются любви. Возможно, в последний раз.

— Ты сегодня какой-то отрешённый, Майкл, — говорит она. 

— Устал. Сегодня было много работы. 

Она дремлет. А он держит её в своих объятиях — мягкую, тёплую и большую, каждую секунду становящуюся всё больше. В её утробе делятся клетки — магический митоз. Бог мой! Мысль об уходе от неё уже почти не привлекает его, но вдруг на экране его памяти появляются изображения дальних краёв.

Остров Капри при заходе Солнца, серое небо, серое море, горизонт сливается с небом, по утёсу, поросшему пышной зеленью, извивается дорога. Вот вилла императора Тиберия. А вот крестьяне и пастухи, живущие так, как они жили десять тысяч лет назад, незатронутые изменениями материкового мира. Никаких монад. Услужливое воображение подбрасывает Майклу соблазнительные картины.

Вот влюблённая пара валится в траву. Он задирает ей подол. Смех — лоза, отягощённая виноградными гроздьями, царапает розовую поверхность её ягодиц, но она не обращает это внимание. Крепкая, ненасытная, возбуждённо-страстная крестьянская самка. Какое варварство! Они оба в земле, земля между пальцами ног, земля на коленях.

Вот люди в рваных грязных одеждах. Они пьют вино прямо в винограднике, вкруговую передавая друг другу фляжки. Их кожа темна! Точно дублёная шкура зверей, коричневая, жёсткая, обожжённая настоящим солнцем. Далеко внизу катятся волны. А на краю моря фантастические скульптуры скал и гроты между ними. Солнце уходит за облака, небо и берег сереют. Всё заволакивает красивой пеленой дождя. Близится ночь, и птицы заканчивают петь свои гимны. С горных пастбищ спускаются стада коз.

Майкл идёт по покрытому листьями узкому промежутку между деревьями, останавливается, чтобы потрогать шершавую кору, вкусить сладость спелых ягод, вдыхает солёный морской воздух. На рассвете они с Микаэлой бегут по пляжу, оба совсем голые, и первые лучи восходящего солнца расцвечивают их бледные тела, золотят воду. Они плавают в этой плотной солёной воде, которая держит их на плаву. Они ныряют и резвятся под водой с открытыми глазами, касаясь друг друга. Волосы у Микаэлы распустились в воде, за её колеблющимися ногами тянется дорожка из воздушных пузырьков. Вдали от берега он обнимает её; вокруг них играют дружелюбные дельфины. Здесь, в знаменитом Средиземном море, в кровосмесительном совокуплении близнецы зачинают дитя. Не здесь ли Аполлон натянул свою сестру? Или это был другой бог? Сплошная классика. Майкл и Микаэла плетутся по берегу, ёжась от порывов утреннего бриза, к их мокрым телам пристал песок, клочки морских водорослей застряли в волосах. К ним приближается мальчик с козлёнком. Он вытаскивает флягу и предлагает им вина. Он улыбается, Микаэла ласкает козлёнка. Мальчик любуется её стройным обнажённым телом. Майкл пытается объяснить, что у него нет денег, но мальчик их и не требует. Он даёт Майклу флягу, тот долго пьёт. Холодное, свежее вино пощипывает язык. Мальчик смотрит на Микаэлу, потом вопросительно на Майкла. Тот кивает: почему бы и нет? В этом нет ничего дурного. Мальчик идёт к Микаэле, робко приникает губами к её губам, тянется, будто намереваясь потрогать её груди, но не решается и ограничивается поцелуем. Ухмыляясь, идёт к Майклу, целует его и быстро убегает вместе с козлёнком, оставив им флягу с вином. Майкл протягивает флягу Микаэле. Вино течёт по её подбородку, оставляя сверкающие в лучах солнца капельки. Когда вино кончается, Майкл швыряет фляжку далеко в море. Дар сиренам. Взявшись за руки, Майкл и Микаэла пробираются сквозь заросли куманики вверх по склону; галька сыплется из-под их босых ног. А с прогалины мальчик с козлёнком машет им рукой…