Красочный экран темнеет. Майкл приходит в себя. Он лежит на спальной платформе рядом со своей сонной беременной женой на 704-м этаже монады 116.

Надо идти. Он должен уйти.

Он встаёт. Стэсин тоже проснулась.

— Ш-ш, — говорит он, — спи… 

— Идёшь поблудить? 

— Да. 

Он раздевается и становится под душ. Затем надевает чистую тунику, обувает сандалии — его самую прочную одежду и обувь. Что ещё надо взять? У него ничего нет. Он пойдёт налегке.

Майкл целует Стэсин. Поцелуй. Ещё поцелуй. Последний, пожалуй. На мгновение его рука касается её живота. Днём она получит сообщение. “До свидания, до свидания”, — говорит он спящим детям. Майкл выходит в коридор и глядит вверх, будто хочет пронзить взглядом 57 этажей. “До свидания, Микаэла, любимая”. Сейчас 2:30. До рассвета ещё долго. Майкл тянет время. Он останавливается, осматривает вокруг себя стены, облицованные пластиком, имитирующие полированную бронзу. Прочное здание, отлично спроектированное. Целые реки невидимых кабелей змеятся в его обслуживающей зоне. А в середине всего — огромный бодрствующий человекоподобный мозг, который он так легко обманет.

Майкл находит в коридоре инфотерминал и идентифицирует себя. “Майкл Стэйтлер, 70411. Один пропуск, пожалуйста”. Вот и пропуск. Он достаёт из ниши светящийся голубой браслет и надевает его на запястье. Затем садится в лифт. Без всякой причины он выходит на 580-м этаже. Бостон. У него ещё уйма времени. Как гость откуда-нибудь с Венеры, он бродит по залам. Навстречу ему попадается сонный блудник, очевидно, возвращающийся домой. Пользуясь привилегией блудников, Майкл открывает двери, всматривается в спящих людей; некоторые просыпаются, но большинство не реагирует никак. Какая-то женщина приглашает его разделить с ней ложе. Он отрицательно качает головой, закрывает дверь и идёт к лифту. Вниз, на 375-й этаж. Сан-Франциско. Здесь живут артисты. Он может послушать здесь музыку. Майкл всегда завидовал жителям Сан-Франциско. У них есть в жизни цель, есть искусство. Здесь он тоже открывает двери.

“Пойдёмте, — хочет он сказать. — У меня, есть пропуск, я иду наружу. Идёмте со мной, скульпторы, поэты, музыканты, драматические актёры!” Подобно музыканту из сказки, который увёл из города всех детей, Майклу хотелось бы увести их всех из монады. Но он не уверен, что по его пропуску может выйти более, чем один человек, и потому не говорит ничего. Снова вниз. Бирмингэм, Питтсбург, где его зять, Джейсон, тщится высвободить безвозвратно канувшее прошлое. Токио, Прага, Варшава, Рейкьявик. Теперь всё обширное здание словно бы сидит на его спине. Тысячи этажей, 885 тысяч людей. За это время, что он стоял, выйдя из лифта, народилась дюжина ребятишек. Ещё дюжина была зачата, и может быть, кто-то умер. А один человек спасается бегством. Стоит ли говорить “до свидания” компьютеру? Его приборам, наполненным жидкими газами, его блокам? В городе миллион глаз. Эти глаза следят и за ним, но у него всё в порядке, у него есть пропуск. 

Первый этаж. Всё.

Оказывается, это так просто. Но где же выход? Вот это? Такая крошечная шлюзовая камера? А ему представлялся большой вестибюль, ониксовые полы, алебастровые колонны, яркие огни, полированная медь и вращающиеся стеклянные двери. Конечно же ни один важный чин не пользуется этим выходом. Высокие сановники путешествуют на скоростных челноках, прибывающих и отправляющихся с пристани на тысячном этаже. А грузовые вагоны с продукцией из коммун поступают в монаду глубоко под землёй. Возможно, входом на первом этаже пользуются раз в несколько лет. Ну что же, он выйдет здесь. Как это делается? Майкл поднимает вверх руку с браслетом-пропуском, надеясь, что где-нибудь поблизости имеется сканирующее устройство. Его надежда оправдывается. Над выходом зажигается красный свет, и шлюз открывается. Майкл проходит через шлюз и оказывается в слабо освещённом длинном прохладном туннеле. Дверь шлюза сразу же закрывается за ним — мера предосторожности от заражения внешним воздухом. Он идёт вперёд, и перед ним с лёгким скрипом открывается вторая дверь. Ничего не видно в темноте, Майкл ощупью находит ступеньки. Спустившись на семь или на восемь ступенек, он ощупывает под ногой комковатую, податливую субстанцию. Это земля! Он наруже!

Майкл чувствует себя, как первый человек, ступивший на поверхность Луны. Он решительно передвигает ноги, не зная, чего можно ожидать. Он не в состоянии воспринять такое множество непривычных ощущений. За его спиной закрывается шлюз, и он остаётся один. Страха у него нет. Первым делом надо сконцентрироваться на чём-то одном. Например, на воздухе. Он делает глубокий вдох. У воздуха другой вкус! Ему кажется, что воздух внутри расширяется, заполняя самые отдалённые складочки в его лёгких. Но уже через минуту чувство новизны исчезает: воздух, как воздух! Будто он дышал им всю жизнь. А что, если ему угрожают смертельные бактерии? Ведь он пришёл из стерильной, герметически изолированной среды. Может, через час он свалится в агонии, неузнаваемо посиневший и раздутый. Или в его ноздрях пустит ростки пыльца, занесённая ветром, и его задушит разрастающаяся масса грибков. Нет, нет, надо забыть про воздух! Майкл поднимает глаза вверх.

До рассвета ещё больше часа. Повсюду по черно-синему небу рассыпаны звёзды, и высоко-высоко висит серповидная луна. Ему приходилось видеть небо из окон монады, но ни разу не видел он такого, как это. Надо поднять голову, расставить пошире ноги, раскинуть руки и принимать ванну из света звёзд. Майкла подмывает раздеться и лечь обнажённым, чтоб позагорать при звёздах и луне. Он улыбается этой мысли и делает ещё десять шагов от здания монады; потом оглядывается назад. За ним возвышается колонна трехкилометровой высоты. Она висит в воздухе, и кажется, будто она вот-вот упадёт. Его охватывает ужас. Успокоившись, он начинает считать этажи, но напряжение в мускулах неестественно запрокинутой шеи вызывает у него головокружение, и он бросает это занятие, не досчитав до пятидесятого этажа. Под таким углом зрения большая часть здания, круто вздымающегося над его головой, ему не видна, но того, что он видит, ему вполне достаточно: масса монады словно грозится раздавить Майкла. Он движется прочь по направлению к засаженной деревьями площадке. Теперь он уже отошёл от монады на достаточное расстояние, чтобы можно было охватить её единым взглядом и оценить её величественные размеры. Своей вершиной она будто упирается в звёзды. Так высока она! И вся в окнах. А за ними более 850 тысяч людей, большую часть которых он никогда не встречал: малыши, блудники, компьютерщики, утешители, жёны, матери. Их больше нет. Нет. Майкл взглядывает налево. Окутанная утренним туманом, там стоит другая монада. А направо — ещё одна. Он опускает взгляд и смотрит на землю. Сад, правильные ряды деревьев, трава. Он становится на колени и срывает былинку; покачивая ею в воздухе, он чувствует угрызения совести: “Убийца!” Он кладёт травинку в рот — совсем не вкусно. Он думал, что трава сладкая. А вот почва. Он погружает в неё свои пальцы. Под ногтями появляется чернота. Внимание Майкла привлекает отделённый канавой ряд деревьев. Он подходит к ним, нюхает цветочные чашечки, гладит шершавую кору.

По саду движется робот-садовник, подрезая ветки, удобряя землю. Робот поворачивается на своей тяжёлой чёрной платформе и вопросительно вглядывается в человека. Майкл протягивает руку с браслетом и позволяет роботу осмотреть пропуск. После этого робот теряет к Майклу интерес.

Теперь Майкл уже далеко от монады 116. С этого расстояния она неотличима от монад 115 и 117. Майкл поворачивается и идёт по аллее, ведущей прочь от линии, вдоль которой выстроились монады.

Вот пруд. Майкл склоняется над ним и окунает в него руку. Затем наклоняет лицо к поверхности воды и пьёт, весело фыркая и брызжа водой.

Восход уже начал окрашивать небо. Погасли звёзды, побледнела луна. Майкл поспешно раздевается и медленно погружается в воду, вздрагивая, когда она доходит ему до поясницы. Осторожно плывёт, то и дело опуская ноги, чтобы нащупать холодное вязкое дно.