Она не принимает его всерьёз. Да и кто бы принял?

Но он уйдёт. Вися в межэтажье, щёлкая выключателями и трогая запасные платы, он воображает себя кругосветным путешественником. Он посетит все настоящие города, чьими именами названы монады 116. Все, сколько их осталось: Варшаву, Рейкьявик, Луисвилл, Коломбо, Бостон, Рим, Токио, Толедо, Париж, Шанхай, Эдинбург, Найроби, Лондон, Мадрид, Сан-Франциско, Бирмингем, Ленинград, Вену, Сиэтл, Бомбей, Прагу. Даже Чикаго и Питтсбург, если они и в самом деле не исчезли. И другие. Все ли он назвал? Он пробует сосчитать. Варшава, Рейкьявик, Вена, Коломбо… и теряет счёт. Но как бы то ни было, он выйдет. Пусть не весь мир — он наверняка больше, чем представляется ему, Майклу, но кое-что он увидит: почувствует дождь на своём лице, послушает шум прибоя, ощутит холодный мокрый песок под подошвами туфель. И солнце. Знойное, палящее солнце!

Давно уже никто не выходит из здания, кроме, возможно, жителей Луисвилла, посещающих другие монады, но и они делают это не часто. Он предполагает, что школьники путешествуют вокруг, посещая древние места, но сам Майкл не знает никого, кто бы побывал в таком путешествии. Джейсон, хоть и специализируется на XX веке, конечно, не выходил. Конечно же он мог бы посетить руины Нью-Йорка, чтобы получить более живое представление о том, каким он был раньше. Джейсон есть Джейсон, он не сделал бы этого, даже если бы имел такую возможность. Но он, Майкл, обязан. “Я пойду вместо него. Кто сказал, что нам предназначено провести всю жизнь внутри одного единственного здания?” Он видел как-то в кубиках Джейсона картины из старой жизни: открытые улицы, движущиеся автомобили, маленькие здания, предназначенные для одной семьи из трёх или четырёх человек. Неправдоподобные, неотразимо чарующие картины. Неудивительно, что это беспорядочное общество не выдержало и развалилось. Мы должны иметь что-то более организованное. Но понимая это, Майкл ощущает притягательность такого образа жизни. Он чувствует центростремительные толчки к свободе и хочет вкусить её. “Мы не должны жить так, как они, но мы не должны жить и так, как живём. Не всё время. Иногда надо выходить, чтобы испытать горизонтальность вместо тысячи этажей, вместо соматических залов, звуковых центров, наших благословителей, наших нравственных инженеров, наших утешителей, всего нашего. Нужно что-то ещё. Краткий визит наружу станет величайшим событием в моей жизни. Я сделаю это”.

И вот, вися в межэтажье, рефлекторно гася возникающие в блоках отклонения, он даёт себе слово, что не умрёт, не выполнив своей мечты.

Его зять Джейсон, сам того не ведая, раздул пламя тайных стремлений Майкла своей теорией об особой расе монадских людей, высказанной как-то вечером, когда Майкл и Стэсин были в гостях у Кеведо. Как сказал тогда Джейсон? “Я исследую положение о том, что жизнь в монадах воспитывает новый тип человеческих существ. Тип, который с готовностью приспосабливается к относительно небольшому жизненному пространству и низкой частной квоте”. Относительно этого у Майкла были сомнения. По его мнению, это связано не с генетикой, а скорее с психологическими факторами. Или даже с добровольным одобрением главного положения в целом. Но чем больше рассказывал Джейсон, тем убедительнее звучали его идеи.

“Объяснить, почему мы не входим наружу, даже если бы ничто нам не мешало это сделать, мы не можем. Мы приняли, что это безнадёжная фантазия. Мы остаёмся здесь, нравится это нам или нет. А с теми, кому это не нравится, с теми, кто не может примириться… ну, ты знаешь, что случается с ними”. Майкл знает. “За дерзновение — в Спуск. Те, что остаются, приспосабливаются к обстоятельствам. Два века направленного отбора, безжалостно претворённого в жизнь, и теперь все мы здорово приспособлены к этому образу жизни”. 

И Майкл соглашается, хотя и не верит, что это правда обо всех. А Джейсон уступает: “За некоторыми исключениями”.

И вот теперь, вися в межэтажье, Майкл думает обо всём этом. Несомненно, селекционный отбор объясняет многое. А именно — всеобщее одобрение монадской жизни. Или почти всеобщее. Все считают за дар божий такую жизнь — 885000 людей под одной крышей, множество детей, и все прижаты друг к другу. Все довольны. За некоторыми исключениями. “За исключением некоторых из нас, тех, кто выглядывает через окна на обнажённый мир и бесится, и потеет внутри клетушек. Кто хочет выйти наружу. Или у них нет генов одобрения?” Если Джейсон прав, если монадская популяция воспитана, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть, и процесс воспитания регулируемый, то тогда должны быть и отклонения. Таковы законы генетики. Гены искоренить нельзя. Их можно упрятать на время, но они всё равно когда-нибудь выплывут, например, в восьмом колене. Скажем, во мне. И вот теперь я страдаю.

Майкл решает обо всём этом посоветоваться с сестрой. Однажды утром, в 11:00, когда был он совершенно уверен, что застанет её дома, он приходит к ней. Она занята с детьми. Его сестра — очаровательная близняшка, как всегда соблазнительна, только сейчас она выглядит несколько растрёпанной. Причёска её сбита набок. Единственная одежда на ней — висящее через плечо грязное полотенце. На щеках румянец. Когда он входит, она подозрительно оглядывается через плечо.

— А-а, это ты, — узнав его, она улыбается. 

Как мило она выглядит, худенькая, стройная, вся какая-то ровная. В отличие от Микаэлы, груди у Стэсин полны молока, они колеблются и трясутся, как большие мехи.

— Я только на минуту, — говорит он Микаэле. — Ты не будешь против, если я немного побуду? 

— Бог мой, сколько хочешь. Не обращай на меня внимания. Малыши доводят меня до изнеможения. 

— Может, тебе помочь? 

Но Микаэла делает отрицательный жест. Тогда он садится, скрестив ноги, и следит, как она, суетясь, бегает по комнате. Одного малыша она суёт под душ, второго — в детскую нишу. Остальные, слава богу, в школе. Ноги у неё длинные и не жирные, ягодицы тугие, неодрябшие от излишка жира. Очень соблазнительна. Майкл готов натянуть её прямо сейчас, но она слишком поглощена своей утренней домашней работой. Почему-то он не натягивал её уже много лет. С той поры, как они были ещё детьми. Он всовывал в неё свою плоть, уверенный, что все натягивают своих сестёр. Особенно, если они — близнецы, это было так естественно. Возникала особенная близость — подобно обладанию другим собой, только женского пола. Майкл с улыбкой вспоминает, как они расспрашивали друг друга о своих отличиях. Когда им было лет по девять, она, ощупывая его гениталии, спрашивала:

— А что это висит у тебя между ног? Не бьются ли они друг о друга, когда ты ходишь? 

Он честно пытался объяснить. А позднее, когда у неё выросли груди, подобные вопросы задавал уже он. Она развилась раньше его. Волосяные покровы появились у неё намного раньше, чем у него. И рано начались менструации. Теперь между ними пропасть, она — зрелая женщина, а он ещё ребёнок.

— Если я спрошу тебя о чём-то, — говорит он, — ты обещаешь никому об этом не рассказывать? Даже Джейсону! 

— Разве я была когда-нибудь болтушкой? 

— Ладно. Я только хотел убедиться. 

Она заканчивает возиться с детишками и устало садится, глядя ему в лицо. Полотенце соскальзывает с плеча и целомудренно ложится складками на её ляжках. “Интересно, что бы она подумала, если бы он попросил её отдаться. О, да, она не откажет, она обязана отдаться, но будет ли она желать его? Или будет испытывать недовольство, отдаваясь своему брату?” Когда-то она этого не стеснялась, но тогда она была ещё девочкой.

— Хотелось ли тебе когда-нибудь покинуть монаду, Микаэла? 

— Ты имеешь в виду — перейти в другую монаду? 

— Нет, просто уйти — к Гранд-каньону. К пирамидам. Разве ты никогда не чувствуешь беспокойства, оставаясь внутри здания? 

Её тёмные глаза заблестели.

— Беспокойство — да! Я никогда не задумывалась о пирамидах, но бывают дни, когда стены давят на меня, будто тяжёлые плиты. 

— Значит, ты тоже?!