Вести поступали противоречивые: в одном месте говорили, что отступление движется полным ходом, в другом — что все дороги перекрыты. Дважды где-то неподалёку начинала долбить артиллерия, и в сердца солдат закрадывался страх снова попасть под удары рвущегося железа. День почти непрерывной ходьбы тоже действовал на людей удручающе.
И когда вечерний мрак в очередной раз растёкся по просторам Восточной Пруссии, капитан отдал приказ остановиться на привал.
Батальон, а точнее, те шестьдесят-семьдесят человек, которым повезло добраться до очередной точки пути, расположился на поляне, где отдыхали бойцы другого полка — такие же замученные, перепачканные. Сразу же начались расспросы, что да как. Новоприбывшие пытались вытянуть из братьев по несчастью любую информацию, дающую, пусть не надежду, но хотя бы понимание, чего ждать дальше.
Новости не добавили оптимизма. Местные утверждали, что неприятель перекрыл все направления, отрезал пути к отступлению, и солдаты — голодные, измождённые, не спавшие по два-три дня, с пустыми подсумками, патронташами и желудками — не могли ни идти, ни сражаться и сдавались целыми подразделениями.
Встреченное подразделение тоже не собиралось драться, оно просто ждало своей участи, потеряв всякую волю к сопротивлению. Собрались здесь в основном обозники, нестроевые роты и артиллеристы, израсходовавшие снаряды и побросавшие свои орудия. Пустые взгляды, осунувшиеся, небритые лица, насквозь пропитанная пылью и потом униформа, от которой разило за версту — это было уже не войско, а толпа бродяг.
Поражало и количество раненых. Они лежали повсюду, их были десятки только тех, кто попался на глаза, но никто не мог оказать им даже базовую медицинскую помощь. Бинты не менялись по несколько дней, и раны под ними гнили, вызывая жуткие мучения. Фельдшер, шедший с первым батальоном от самих озёр, и тот остался с обозом, куда погрузили тяжёлых. Но обоз не подходил, он окончательно отстал и, как утверждали другие бойцы, скорее всего, уже сдался германцам.
— Ребята, я уже всё, не могу больше, — изнывал Курощупов, привалившийся на свой ранец. — Жар у меня, рука, как проклятая! Идти сил нет. Может, тоже уже сдадимся? Сколько можно?
— Да, видать, толку уже нет, — махнул рукой Филимонов, копавшийся в собственном ранце. — Гоняли нас туда, гоняли сюда, кучу народу полегло. Видит Бог, и правда, придётся в плен. Притопали, называется.
— Да, да, братцы, тут уж не повоюешь. Патронов нет, еды нет. Куда нам? — спешно согласился Васька Телегин, который, казалось, даже похудел за последние два дня. Его нестираная рубаха, разодранная на рукаве, висела на нём словно балахон. — Посидим в плену, подумаешь? Не помрём, чай, а там и отпустят, как война закончится.
Другие тоже одобрительно загудели, и лишь Горелов возмутился, не согласившись с общими настроениями:
— Ну что вы мелете, какой плен⁈ Как же это так? Может, нам совсем немного до своих осталось, а теперь руки опустим? Сколько чертей германских били, а теперь — всё?
— А на кой чёрт? — безразлично проговорил младший унтер-офицер Кузнецов, прилёгший рядом со всеми и заложивший руки за голову. — Ну дойдём до своих, и что дальше? Опять нас погонят маршировать, а потом — на штыки и пулемёты? Да пропади оно всё. Я уже свои вёрсты находил, хватит с меня войны. А ты чего, Горелов, неужто не нахавался горя? Тебе ещё надо? Или сдохнуть решил?
Горелов насупился, и его тяжёлое лицо стало мрачным и свирепым, голос же от досады совсем охрип:
— Да я… я служить пошёл, а не абы что. Не для того, чтобы в плену сидеть. Или я что, всю жизнь в унтерах прохожу? Мне такого не надо.
Среди четвёртой роты пронеслись смешки:
— А унтер-то наш в офицеры, гляди, метит.
— Погоны ему подавай!
— Нашёлся служака, тоже мне!
— Хорош глотки драть, — рассерженный Горелов вскочил, оглянулся. — Неча тут! Я у вас командир, между прочим. Куда прикажу, туда и пойдёте.
— Да брось, Горелов, — Кузнецов зевнул. — Ну чего ты кому прикажешь? Сам еле на ногах стоишь. Сядь, успокойся. Может, я и повоевал бы ещё, но какой у нас выбор? Нечем-то воевать. А тебя никто останавливать не собирается. Хочешь, ступай один в штыки. Помрёшь смертью героя… — младший унтер помолчал, вздохнул и добавил, — только кто вспомнит-то.
Филимонов сорвал травинку, по которой бежала божья коровка и, наблюдая за ней, проговорил:
— Всякая тварь жить хочет. Даже, вон, букашка. А мы что, хуже, что ли? Сколько всего испытали. Артиллерия нас долбила, германцы стреляли, в штыки мы ходили. Так что ж ещё смерти искать, а, ребята? Вот такой дурной выбор у нас: вроде и в плен идти — обидно, и пожить хочется.
— Это верно, — хмуро проговорил ещё один боец из другого подразделения. — Всякая тварь жить хочет, а мы — серая скотина, нам не положено хотеть, и рассуждать — тоже.
Грач устроился в стороне от всех. Он переводил взгляд с одного солдата на другого и видел в их лицах лишь усталую мужицкую тоску. Эти люди не были воинами, и сейчас, когда над башкой не висел офицерский кулак, в них проснулась отринутая крестьянская натура. Им не хотелось умирать, и сложно было их судить за это. Каждому своё, считал Грач. Война — не их дело, так и пусть остаются. Сами же хлебнут горя в плену, пожалеют, да будет поздно.
И только Горелов — тот самый Горелов, над смертным приговором которого Грач до сих пор размышлял — жаждал драться до конца, хоть и устал не меньше прочих. Однако им руководил мотивы иные: выслужиться, получить офицерские погоны, о чём он в сердцах проговорился. Возможно, ему ума не хватало понять, что таким способом легче в могилу лечь, чем достичь чего-то, а может, он жизнь готов был положить ради одного лишь шанса выбраться со дна, и иного смысла в собственном существовании для себя не видел.
Нелегко было и Грачу: до сих пор голову сверлила боль, перед глазами всё плыло, сонливость стягивала глаза вязкой паутиной, невообразимо ломило суставы. Он не понимал, как, находясь в таком состоянии, сможет нормально целиться. Надеялся лишь на то, что до ночи удастся немного вздремнуть, а в темноте получится выбирать из окружения в одиночку по лесам и оврагам. Оставаться с большинством он не планировал.
Граница Польши, по словам встреченных солдат, находилась уже совсем близко, а там — якобы свои. Расстояние примерно такое же, какое батальон намотал за последние сутки, если не меньше. Сумки и ранец полнились продовольствием и патронами, а значит, должно получиться. Надо всего лишь немного отдохнуть…
Горелов продолжал спорить с Кузнецовым, на чью сторону встал ещё один незнакомый унтер-офицер, но Грача этот разговор больше не интересовал.
— Что делать-то будем, сдаёмся? — Данила лежал в траве поблизости, подложив под голову шинель и закинув ногу на ногу.
— Да хрен им, — ответил Грач. — Я пойду ночью. Попробую вырваться.
— Думаешь, подучится… одному?
— Наоборот, одному легче.
— Может, с тобой податься? А то что-то в плен неохота.
— Будешь себя тихо вести, пожалуйста.
— Да ты не волнуйся. Я всё понял. Буду молчать.
— Хорошо. Перед выходом надо поспать часа два. Кажется, мы здесь надолго.
Грач кинул под голову ранец, а ремни сумок намотал на руку, чтобы почувствовать, если кто-то попытается украсть. Там лежало много чего такого, на что могли позариться голодные люди. Едва он прилёг, как глаза сами собой начали слипаться.
Тень мелькнула на предзакатном небе, под тяжёлыми фиолетовыми облаками, помазанными оранжево-алыми красками вечерней зори. Пронеслась в вышине, сделала круг над деревьями и села на грудь большая, чёрная птица. Блестящие глаза уставились в душу, словно хотели вытянуть её из тела, пустота наполняла разум, а потом пришло нечто огромное, тёмное и расплылось перед взором, затмив последние отблески света. Грач чувствовал присутствие кого-то чужого, и потусторонний ужас пробрал до самых недр рассудка. И словно изнутри головы донёсся шипящий голос, заполнивший собой всё вокруг.
