Грач не ответил. Жизнь и война рассудят, кто прав, а кто нет. Слова ничего не решат. Но Данила не унимался. Упрёки задели его за живое:
— А мы-то что? Тоже под пулями бегали, как и вы. Как германы попёрли, нас чуть не подстрелили. Еле схоронились.
— Да-да, в кустах-то и дурак схоронится, — в голосе Курощупова появились злые нотки. — А ты попробуй в штыковую пойти, прямо на врага, как мы все.
— Ты чего городишь, дурень? — вкрай разозлённый Данила вскочил с места. — Это я-то в штыковую не ходил? Кого хочешь, спроси из моего взвода, любой скажет, что ходил. А вот тебя я не видел ни разу во время рукопашной.
— Навалял бы я тебе, да у меня рука раненая. В бою, между прочим, — в словах Курощупова слышалось неприкрытое бахвальство.
— А ну, заткнулись оба! — хрипло гавкнул Горелов. — Чего раскудахтались, как клуши? Может, вас под ранец поставить? Прямо здесь. А то, гляжу, не устали совсем.
Оба парня послушались и прекратили внезапно разгоревшийся спор. Данила сел на место, но ворчать не прекратил:
— Не, а чо он брешет? Я дрался, как все. И германов пострелял штук двадцать.
— И что? — Грач ударом ладони задвинул затвор и щёлкнул предохранителем.
— А ты не слышал, что ли? Они говорят, мы в кустах сидели, а не воевали.
— Ну я, допустим, лежал, а не сидел.
— Мы германа били, как и все.
— Били.
— Ну вот. И ты молчишь?
— Спокойнее надо быть. Враг тоже тебя захочет вывести из себя. Поведёшься, ошибёшься — ты труп.
— У тебя всё одно: труп, да труп.
— На войне их много, что поделать.
— Да ну тебя в пень…
— У кого немецкие винтовки, про прицел не забывайте, — громко напомнил Грач, потому что это было по-настоящему важно, в отличие от пустого трёпа и выяснения отношений. — Если стреляете на сто-двести шагов, цельтесь ниже.
— Батальон в походную колонну — становись! — рявкнул из темноты Маслов.
Все стали подниматься, с упрямой злобой взваливать на себя опостылевший груз.
— Сил нет никаких. Не могу я больше, — выдохнул Блохин. — Жар у меня, братцы. Рана кровавит, весь бинт мокрый.
— Да то от дождя, вставай давай, а то к германам попадёшь, жалеть не будут, — подбодрил раненого другой боец.
— Лечь бы да помереть…
— Не-не-не, ты это брось. Давай, обопрись, поднимаяся… вот так. Возьмите кто-нибудь его ранец!
— Эх, хорошо их благородиям, — добавил кто-то. — Их кони возят, а нам — подмётки стаптывать.
Блохин со стоном и ворчанием поднялся, оперевшись на соседа. Другой боец подхватил его ранец. Колонна побрела дальше сквозь ночь, чавкая сапогами по размокшему грунту.
Когда тусклое небо забрезжило рассветом, батальон добрался до дороги с хорошим покрытием, обсаженной с обеих сторон клёнами. По ней плелись унылые клячи, тянущие повозки военного образца. Потёртый брезент колыхался на ветру, скрипели оси, стучали по гравию большие деревянные колёса. Лошади фыркали и лениво топали копытами, звенела упряжь, ругались сонные возницы.
Почти все телеги оказались забиты ранеными, которые сидели и лежали иногда прямо поверх армейского имущества. Кто поживее, высовывались и с любопытством смотрели на подходящее подразделение.
Растянувшаяся за ночь походная колонна влилась в грохочущую канитель телег и побрела рядом с ними. Ноги, наконец, нащупали твёрдый гравий, идти стало проще. Разумеется, бойцы, влекомые любопытством, тут же завалили друг друга вопросами.
— Эй, братцы, какая дивизия?
— Тридцать шестая. А вы чьих будете?
— Первая. Куда колупаете?
— Да отступаем, ясное дело, от самой сучьей горы да к чёрту на кулички.
— Всыпали нам у озёр по пятое число, — рассказывал немолодой усатый унтер с простреленной рукой на перевязи и с цигаркой в зубах. Он сидел на повозке, свесив ноги, и курил. — Нас в Аленштайне разбили. Командование оставило наш батальон в городе, а сам корпус ушёл. И тут германы ворвались! Вначале думали, их немного. А они всё по домам, по домам сидели, прятались. Наши силы ушли, а они и повыскакивали, как черти из преисподней. Мы еле ноги унесли.
Грач слушал, что говорят обозники и раненые, и анализировал ситуацию, хоть башка после ночного многочасового перехода варила с трудом, и все мысли крутились вокруг отдыха. Но так было даже легче идти, когда есть чем занять голову.
Тридцать шестая дивизия, как и первая, относилась к тринадцатому корпусу. Последние обрывки огромной армии торопились нагнать своих и выскользнуть из Восточной Пруссии до того, как захлопнется крышка котла, хотя ни о каком окружении пока никто не слышал. Был приказ отступать на юг, и остатки запоздалого обоза нагоняли своих, подбирая по дороге тех, кто нуждался в помощи.
Капитан потребовал сложить в телеги всех, кого можно, но места уже не было. И всё-таки самым тяжёлым нашёлся краешек. Подпоручика поместили в повозку, где уже теснились двое и откуда тянулось испорченным мясом. Семёнов ещё дышал, но в сознание больше не приходил. С ним остался денщик.
Алпатову и ещё четверым лежачим тоже нашлось место. А вот Блохин, хоть и чувствовал себя совсем скверно, никуда уже не помещался. Да и не он один был в таком состоянии: десятка два парней с колотыми и резаными ранами, преющими под намокшими повязками, волочились, изнемогая, в конце колонны.
Разгорался новый день под гомон далёкой канонады, которая то утихала, то снова ворчала за горизонтом. Поднимающееся солнце просверлило дыру в тучах, и дружелюбные лучи упали на обоз и на вереницу понурых, навьюченных мужиков в мятых, выцветших фуражках.
Впереди раздался отборный мат, взвилось к небу нервное ржание. Что-то случилось, и все стали тянуть шеи, чтобы увидеть. Оказалось, в упряжке одной из повозок упала лошадь. Те, кто катился следом, стали объезжать, образовав затор. Пехота вытянулась вдоль обочины, чтобы не мешать обозу.
Миновали очередную деревню. Длинные дома с высокими соломенными крышами и глинобитными стенами с перекрещенными балками тихо белели среди усталой августовской зелени, окроплённой первыми брызгами осенних красок. В поле работали люди, словно ничего и не происходило. Война их пока коснулась лишь тянущимися мимо обозами, марширующими колоннами, да далёким гудением пушек.
Вот и сейчас очередные военные телеги и полудохлые люди и лошади со стуком, фырканьем, ржанием и безрадостным гомоном, текли мимо, пытаясь как можно скорее убраться с чужбины. Найдя свой темп, Грач тоже вышагивал вместе со всеми по утоптанному, сыром после ночного дождя, гравию. То и дело ему бросались в глаза следы прошедших здесь ранее колонн и обозов: где-то гнила облепленная мухами дохлая лошадь, где-то стояла сломанная двуколка, где-то валялись окровавленные шинель, бинт, рваный сапог, ранец. А один раз на обочине попалась выкинутая винтовка с треснутым прикладом и без штыка.
После пары часов безжалостной ходьбы, во время которой батальон сильно растянулся и начал терять бойцов, падавших от бессилия, капитан снова разрешил отдыхать. Грач сидел на примятой траве, а перед взором медленно проплывали зелёные повозки. Обоз прошёл и скрылся из виду, оставив после себя лишь сырую, зыбкую пустоту.
Знакомых лиц становилось всё меньше. Безнадёжно отстал раненый Блохин, самочувствие которого из-за глубокой раны оставляло желать лучшего, пропали и ещё несколько ребят, не отличавшихся особой выносливостью. Пока шли, Курощупов пару раз порывался присесть на обочину, но унтер Горелов пресекал попытки крепким словцом, хотя парень тоже выглядел плохо: испарина выступила на лбу, посинели губы, с которых то и дело срывались жалобы на сильную боль в раненой ладони.
Долго валяться в траве офицеры не разрешили. Поговаривали, Маслов хотел нагнать свой полк. Сильно давила боязнь преследования, а впереди навострила зубы неизвестность. Батальон уходил одним из последних, и, если окружению всё же суждено было случиться, шанс вырваться из котла выглядел для него исчезающе малым.
Обоз с ранеными настигли, когда тот стоял на водопое возле озерца, к которому подступили несколько крестьянских домов. Набрав воду во фляги, пехота поползла дальше, оставив позади повозки.
