— Что, написал письмо? — спросил Грач.

— Написал, — ответил Иван и вздохнул. — Да только как теперь отправить? Почты ведь тут нет.

— Дойдём до своих, там отправишь.

— А ты, гимназист, много ещё германов настрелял? — поинтересовался Данила.

— Недостаточно. Всё равно прут.

— Сколько ни стреляй, новые найдутся. Хоть из пушек их бей, и этого мало. А я человек десять точно завалил, когда мы сидели на перекрёстке. В офицеров целился, как ты и сказал. Хотя там и целиться не нужно было: куда ни пальни — попадёшь в германа. Они такой толпой лезли, я думал, задавят.

— Хорошо, что пулемёт был, — Филимонов сидел рядом, пожёвывал самокрутку и слушал разговор. — Неужели действительно Никитка его добыл?

— Они вместе с Кузнецовым и ещё тремя ребятами ходили. Там кого-то подстрелили у них, пока волокли. А на перекрёстке ещё одного убило во время атаки.

— Эх, сколько ребят полегло в этой проклятой германской земле, — сокрушался Алпатов. — Сколько нас сюда шло, а уходим… вот, все, кто есть. Были в роте двести пятьдесят человек, а остались пятьдесят.

— Всех нас там чуть не похоронили, — Блохин исподлобья уставился на берег, где звучали ругань ездовых и лошадиное ржание, и добавил со злостью. — Да катись оно всё!

— Покатится, покатится, — невесело усмехнулся Филимонов. — Так покатится, что и не остановится. До самой России-матушки.

Ему не ответили. Повисло задумчивое молчание, обуреваемое нерадостными думами. Ветер веял скорой осенью. Грач посчитал, что по новому календарю уже начинался сентябрь, а значит, тёплые деньки закончились, близились холода и дожди. А потом зима крепко схватит за нос, будет морозить людей по окопам, кто доживёт. А кто-то снега в своей жизни больше не увидит.

Пронеслись по лесу команды, заставляющие вставать и идти вперёд. И зелёная змея из пропотевших рубах и обвисших ранцев поползла дальше по дороге, которая сразу за поворотом уходила в гору, на холмы, поросшие соснами.

Батальон встал в бору на возвышенности. Была поставлена задача прикрывать отход основных сил, солдаты расчехлили лопатки и вонзили в землю. Скоро мимо них потащились другие подразделения и отставшие обозы, а с ними — три десятка пленных германцев, которых гнали в тыл. Без поясов, оружия и амуниции, а некоторые — и без касок, они достаточно бодро шагали под наблюдением уставших конвоиров и галдели на своём заковыристом языке. Последними прошли телеги и брички с ранеными, и дорога опустела.

Дождь то прекращался, то снова начинал моросить, но под шапками сосен он почти не чувствовался. В зелёной тишине векового бора чиркали лопаты, стучали топоры и кирко-мотыги. Люди готовились к обороне. Им требовалось продержаться лишь до ночи, уходить планировалось в темноте, а потому глубокие окопы не рыли — только мелкие лунки среди корней для стрельбы лёжа.

С проходящей двуколки сгрузили три последних ящика патронов, а на реквизированной подводе везли трофейные «Геверы» и подсумки с боеприпасами к ним. Это добро, по настоянию капитана Маслова, тоже осталось арьергарду.

Выскребли все запасы, какие нашли, лишь для того, чтобы на несколько часов сдержать вражеский натиск, не дать неприятелю нагнать отступающие части. А вот пулемёт не дали. Он проехал в окружении расчёта, водрузившись на своей двуколке, словно царь. Он считался слишком ценным имуществом, чтобы бросать под ноги надвигающемуся врагу. Солдатские жизни стоили дешевле.

К двум ротам ещё на предыдущей стоянке присоединились несколько разрозненных подразделений и третий офицер, в итоге людей стало значительно больше, как и шансов продержаться против превосходящих сил. И всё равно батальон походил скорее на увеличенную роту. Грач краем уха слышал от унтеров, что в этом месте дефиле между озёрами узкое — около пятисот шагов, и немцу придётся в лоб лезть на русские пули и штыки, чтобы пробиться дальше. С этой точки зрения позиция была выигрышной.

Вопрос оставался лишь в том, сумеют ли уставшие, деморализованные солдаты стоять столько, сколько потребуется. Если немцы не успеют подогнать свою всесокрушающую артиллерию, шанс отбить пару атак до вечера есть. Если же разверзнется такой ад, как в Хохенштайне, тогда только разорванные трупы да скользкие кишки станут помехой на пути германской армии.

Пока мимо тащились скрипучие телеги, Грач ковырял в земле индивидуальную стрелковую ячейку. Лопата постоянно утыкалась в корни, руки ослабели от голода, на ладонях нарывали разодранные мозоли, и мысли всё чаще устремлялись к банкам тушёнки, что лежала в сухарной сумке, скинутой под деревом вместе с остальной амуницией.

Не забывал Грач думать и о том, как применить свой талант на новой позиции. Лес являлся благодатным место для снайперской работы, однако когда вся линия фронта втискивалась в пятьсот шагов между двумя водоёмами, разгуляться было негде.

Подпоручик разрешил сделать перерыв на обед. Грач раздал всему взводу тушёнку, тем самым облегчив свою ношу. У него остались сухари и ещё пять банок. Одну из них он употребил в пищу. Проткнул штыком, кое-как открыл и быстро съел, запив из фляги. По усталому телу пробежалась приятная истома, руки немного окрепли.

У Горелова и двоих его «приближённых» по ранцам было распихано много съестного: колбаса, яблоки, почти свежий хлеб и ещё какие-то разносолы. Рослый Игнатьев даже картошку напихал себе по сумкам на всякий случай, вдруг сварить понадобится. В перерывах между боями парни времени даром не теряли, обчищали немецкие дома, делали запасы. Грач думал, эти трое всё съедят сами, но Горелов велел делиться со взводом, да и сам порезал на всех припрятанную палку колбасы.

— Куда унесёте своё добро, на тот свет? Давай, дели на всех, — грозно хрипел унтер на своих двух обалдуев, и те повиновались.

Поели сытно, и солдаты, набив брюхо, повеселели, и среди расположившихся под длинными соснами бойцов вновь побежали шутки и бодрые фразы. Мрачная безнадёжность ненадолго отступила.

— Ну, подыхать на сытый желудок уже не так погано, — усмехнулся Филимонов, и другие в целом были согласны.

Только Блохин сидел насупившийся, ковыряя ложкой мясо в банке. И Грач его понимал. Гул дальней канонады доносился с запада, куда направлялись отступающие. Там разворачивается другой бой, и германцы, возможно, уже замыкали окружение, захлопывали крышку котла. Тяжёлые мысли роились в голове.

Солдаты сидели и лежали среди недокопанных лунок, предавались, возможно, последнему отдыху под степенной тишиной величественной, зелёной чащи. Под куполом неба шелестели сосны, а в глуши дятел отстукивал свою нервную дробь. И могло бы показаться, что нет никакой войны, но вдали глухо бухали пушки, ломая окружающую природную гармонию раздражающим диссонансом.

Среди деревьев показался Семёнов, который обедал не с нижними чинами, а отдельно с капитаном и ещё одним младшим офицером. Завидев его, расслабившиеся, разморённые сытным обедом бойцы догадались: отдых окончен.

— Ну всё, копаем дальше, — объявил подпоручик, уперев руки в бока. — Привал окончен. А то германец пойдёт, а вы тут сидите, пируете. Давай, за работу.

Даже подпоручик как будто повеселел, к нему вернулись прежняя молодая надменность и чувство превосходства. Да и, в сущности, он правильно говорил: времени на подготовку к очередному сражению оставалось мало. И солдаты, осознавая это, продолжили сооружать себе окопчики, подбадривая друг друга добродушно-колкими фразами.

Но Грача вовсе не интересовали земляные работы. Он, пока обедал, много думал, и несколько полезных идей у него всё же созрели. Он убрал пустую банку в сумку — пригодится. Встал, подошёл к подпоручику:

— Ваше благородие, разрешите?

— Что, опять совет хочешь дать, Родионов? — иронично проговорил Семёнов. — Ну валяй!

— Не совсем так. Считаю необходимым отправиться на разведку. Заодно поохочусь, когда германцы будут подходить. Есть пара мест, где можно устроить засаду.

— Ну ступай, Родионов, — легко согласился подпоручик. — Надеюсь, кого-нибудь подстрелишь.