Отгорела звезда, спустилась на крошечном парашюте, и поле снова потонула во мраке. Луна глянула сквозь призрачную поволоку туч, порыв ветра налетел, зашуршал спелыми колосьями. Грач пополз дальше, ориентируясь по трупам.
По ощущениям он подобрался совсем близко к пулемёту, и всё же не совсем чётко понимал, где находится. Продвигаться вперёд было опасно из-за близости вражеских окопов. Следовало срочно сориентироваться в пространстве. И когда через несколько минут очередная ракета полыхнула в ночи, Грач, рискуя выдать своё присутствие, совсем чуть-чуть приподнять голову и огляделся. Понял, что уполз сильно левее, когда свет погас, сменил курс, оставшись не обнаруженным.
Громоздкий МГ-08 с толстым кожухом водяного охлаждения, закреплённый на неповоротливом станке-салазках, лежал во ржи, окружённые телами шести убитых солдат. Первый покойник, на которого наткнулся грач, в одеревеневших пальцах держал деревянные коробки с пулемётной лентой. Прогретый за день на солнце, мертвец пованивал.
Не брезгуя, Грач разжал мёртвые ладони, отобрал у покойника его ношу и сдвинул тело в сторону, чтобы не мешало тащить оружие. Привязал морским узлом канат за перемычку между передними «ногами» салазок. Лишь волоча пулемёт по земле, команда имела шанс остаться незамеченной. Если приподнимутся, их моментально скосят. Занятие предстояло не из лёгких.
Грач замер, прислушался. Шелест колосьев на ветру не таил никакой опасности, посторонние звуки не тревожили покой спящего поля. Ухо не улавливало ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться. Прозвучали далёкие редкие выстрелы, бахнули за горизонтом пару раз орудия, и колючая тишина снова разлился по просторам.
Подползли Кузнецов с компанией, сильно задержавшиеся. Грач вручил унтеру конец верёвки и зашептал, чтобы забрали с собой всё, что нёс расчёт, ведь без патронов пулемёт превратится в бесполезный кусок железа.
Отряд возился непозволительно долго. Голов над посевами не поднимали, но Грачу так и чудилось, что вот-вот вылазка будет обнаружена. Нашли ещё два ящичка с лентами, оставшиеся возле покойников. В общей сложности получалось четыре — не так уж и мало на первое время. А вот запасную канистру с водой Кузнецов отказался брать наотрез.
— Забирайте канистру, — шептал Грач.
— А на кой она нужна? — также шёпотом отвечал Кузнецов.
— Раз её носят, значит, нужна. Тут же водяное охлаждение.
— Да мало ли что им в голову взбрело таскать. У нас и так вон сколько волочить с собой! Одна эта дура чего стоит. Хочешь, сам бери свою канистру.
— Ладно, ладно, давайте быстрее. Хочешь, чтобы услышали?
Опять взмыла ракета, и люди замерли. У каждого ёкнуло сердце: заметят или нет? Отступать было поздно. Уходить придётся с трофеем, который вряд ли получится перемещать незаметно для противника. Все понимали: самое опасное — впереди.
Когда поле опять погрязло в темноте, бойцы подхватили канат, коробки с лентой и поползли обратно, волоча за собой тяжёлый, железный хвост. Шум отряд издавал такой, что и за километр можно было услышать, и Грач с минуты на минуту ждал сопроводительных выстрелов во тьме.
Он задержался возле тел, чтобы обзавестись биноклем. Тот должен был находиться у унтер-офицера или наблюдателя из пулемётного расчёта. Конечно, бинокль — не стереотруба, но на первое время, пока немцы не обзавелись своими снайперами, и он сойдёт. И пока другие солдаты тянули по вытоптанным посевам стальной агрегат вместе с коробками патронов, Грач снимал с шеи одного из трупов твёрдый кожаный чехол с заветным прибором.
Кнутом щёлкнул выстрел, сердце ёкнуло, прожужжавшая пуля срезала трепыхающийся колосок совсем близко.
— Заметили! Заметили нас! Быстрее! Тяни быстрее! — громко зашептали солдаты, маячившие в ночи чёрной, подвижной кучей.
Грач по звуку понял, что стреляли вовсе не из окопа, а откуда-то левее — вероятно, таки же лазутчики, направившиеся либо за ранеными, либо за тем же пулемётом. Второй выстрел последовал сразу после первым, что говорило о присутствии неподалёку минимум двух противников.
Сбросив со спины винтовку и положив ствол на ноги немецкого трупа, Грач застыл. Он всматривался в темноту, пытаясь определить местонахождение стрелков. На их месте он затаился бы, выждал, но те оказались не слишком осторожны, и резкие хлопки продолжали бередить летнюю ночь. Две дульные вспышки попеременно сверкали среди колосьев.
Грач не мог не воспользоваться ошибкой противника. Он прицелился туда, где только что мелькнул огонёк, и когда вражеская винтовка в очередной раз сказала своё веское слово, тут же нажал спуск, после чего перевёл прицел левее, передёрнул затвор и подловил второго стрелка, который и не думал останавливаться. Ответом стал короткий, давящийся стон.
Из вражеского окопа отбойным молотком застучал пулемёт. Германские позиции находились метрах в двухстах от точки, где залёг Грач, и тот вжался в почву, чувствуя, что стоит ему приподняться хоть на дюйм, и подлая пуля воткнётся в голову или спину. А над просторами опять загорелась звезда. Она медленно двигалась к земле, опускаясь чуть ли не на головы бойцам, в надрыве волочащим железные салазки.
Пулемёт бил короткими. Пули летали низко, с фальшивым посвистом косили колосья, втыкались в землю. А Грач прятался за дохлым германцем, который теперь защищало своего же убийцу от стрельбы из собственного окопа.
Казалось, ракета будет падать вечно. Она медленно планировала над полем и никак не желала приземляться. А пулемётчик прочёсывал местность, стелил очередями над самой землёй, и от этого оголтелого стука хотелось ещё сильнее вжаться в сухую почву, стать плоским, как блин. Грач не шевелился, почти не дышал, и даже укусившая под рубахой вошь не заставила его дёрнуться. Ноздри щекотал запах ржи и мёртвой плоти, нервы — стук выстрелов.
Но вот свет погас, пулемёт стих, и Грач, быстро-быстро перебирая руками, пополз за своими. Он ждал, что вслед ему снова застучат очереди. В стороне большого красного здания тем временем завязалась ещё одна перестрелка.
Кузнецов с отрядом ползли громко, неопрятно. Шуршали и звенели всем, чем только можно, пыхтели от натуги, то и дело поднимаясь на четвереньки. Грач держался в стороне от них, поскольку понимал, что противник наверняка будет целиться в копошащуюся кучу. Так и получилось…
Монотонный стук очередей снова ворвался в ночную тишину, а над головой полыхнули сразу две ракеты. Кто-то из ползущих вскрикнул, остальные залегли и застыли. Вражеский пулемётчик нащупал цель, и это было плохо. Если группу положат на отходе, о трофее — столь полезном и нужном для обороны — придётся забыть.
Вспышка отчётливо сверкала над окопным бруствером. Грач размышлял недолго. Встал на колено, быстро прицелился. Всё тело сконцентрировалось на задаче, уставшие от активного ползанья руки окрепли. Он поднял мушку чуть выше мерцающего дульного огонька, палец вдавил спусковой крючок. Выстрел слился с пулемётной очередью, и та смолкла.
Надо было пользоваться моментом, и Грач пополз к дому, мрачная глыба которого смутно вырисовывалась на фоне белёсых облаков, затянувших небосклон. Вдогонку плевались винтовки. На позициях неприятеля поднялась суета. От ракет стало светло почти как днём.
Добравшись до амбара, Грач залез в развалины и стал ждать своих. Первым приволокли раненого солдата. Он надрывно стонал и повторял, что не чувствует ноги, и что попало «прямо в зад».
— Больно, больно, братцы! — завывал вполголоса парень. Он тяжело дышал, его лицо покрылось испариной, и Грач сомневался, что боец доживёт до утра, особенно если пуля застряла не в копчике, а где-нибудь во внутренних органах.
Кузнецов вместе с одним молодым солдатом задерживались. Они медленно волокли пулемёт и коробки с патронами, то и дело останавливаясь. Когда очередная осветительная ракета отгорела, Грач подбежал к ним, схватил верёвку и помог дотащить оружие последние пару десятков метров. К тому времени пальба смолкла, и ночь снова укуталась тишиной как ни в чём не бывало.
