Техническое превосходство немцев было неоспоримым. Грач когда-то слышал об этом, а теперь испытал на своей шкуре. К началу Первой мировой артиллерия стала страшной силой, способной равнять с землёй города, и человеческая храбрость тонула в крови, сталкиваясь с бездушной сталью.

Отдышавшись, придя в себя и умерив трясучку, Грач поднялся. Наверху оставаться было опасно, да и не хотелось сидеть сложа руки, когда имелась возможность сделать хоть что-то полезное.

— Куда? — Даниила доставал из ранца кисет с табаком.

— Пойду поищу позицию повыгоднее.

— М-м, ну дело твоё. А я здесь посижу, отдохну.

— Не советую. Снаряд попадёт — и всё.

— А, ну ладно.

Семёнов стоял на дороге, где толпились две дюжины сдавшихся немцев. Вещи пленных были свалены к стене: ранцы, ремни, патронные сумки. Неподпоясанные кители смотрелись бесформенными тулупами, бледные, напуганные физиономии с размазанной по ним грязью казались жалкими. Взгляды некоторых солдат устремились вдаль сквозь предметы. Этим парням тоже пришлось несладко. Смерть и за ними тянулась своей костлявой рукой, для неё не существовало флагов и цвета формы, она забирала всех без разбора.

— Ваше благородие, разрешите обратиться, — Грач подошёл к подпоручику.

— Да-да, Родионов, говори, — Семёнов казался седым из-за пыли, набившейся в шевелюру, его лицо постарело.

— В поле стоит пулемёт. Как стемнеет, было бы неплохо его принести.

— Какой пулемёт?

— Немецкий пулемёт. Я уложил расчёт ещё утром. Он так и остался в поле. Нам будет полезен. Но сейчас идти за ним опасно. Дождёмся темноты и захватим.

— Я подумаю. Сейчас не до этого.

— И ещё советую собрать винтовки и патроны, как свои, так и немецкие. Не стоит рассчитывать на снабженцев. Патронов у нас мало. Не помешают трофеи.

— Да-да, само собой… Я это и собираюсь сделать.

— Также считаю необходимым занять позицию в разрушенном амбаре для наблюдения за противников. Разрешите?

— А, что? В амбаре? — Семёнов выглядел слегка ошеломлённым. Он потёр висок и произнёс: — Ну да-да… Ступай туда и наблюдай. Вдруг ещё чего удумают.

— Благодарю.

Длинный амбар стоял на приусадебном участке торцом к дороге, выдаваясь далеко вперёд за линию фронта. После артобстрела уцелела примерно половина. Из этих развалин можно было вести за неприятелем наблюдение, а то и охоту, оставаясь незамеченным. Грач обогнул дом слева и, пригнувшись, пересёк пространство между постройками, а потом пополз до ближайшей бреши в стене.

Воспалённое светило висело над крышами, утопая в дыму пожарищ. Городок — с утра ещё такой тихий и опрятный — проваливался в бездну отчаяния.

Последние солнечные лучи ласкали щербатые крыши домов теплом уходящего лета. Ленивая тень наползала на покорёженный мир. Далёкая канонада разносилась громовыми раскатами над просторами, но в поле напротив четвёртой роты воцарилась тишина. Надвигался вечер.

Обломки длинного сарая вырисовывались рваным силуэтом на фоне грязно-золотистой ржи, глинобитное сооружение развалилось, словно хлебный мякиш. Среди них вот уже четвёртый час лежал Грач и наблюдал за противником из укрытия. Амбразурой служила щель между нагромождёнными обломками упавшей стены.

Измятое ржаное поле чернело редкими телами, шевелилось уцелевшими колосьями. Бугорками торчали ранцы убитых, жужжали мухи в знойном, пропахшем дымом воздухе, и ветер разносил над равниной стоны раненых, которых никто не торопился эвакуировать.

Немцы ковырялись в земле метрах в пятистах от городской окраины и не знали, что пристальный глаз выслеживает их из руин. Однако, на их счастье, Грач видел не слишком многое, ведь у него не было ни оптического прицела, ни стереотрубы, ни даже банального бинокля, поэтому и стрелять он не решился, хотя германские солдаты не очень-то и прятались, зная, что прицельный огонь русских винтовок им не угрожает.

К позициям противника без опаски подъехала военная двуколка, видимо, с патронами. Её разгрузили, и она скрылась из виду. А вот подкрепления Грач не заметил и всё гадал, почему так: то ли у германцев закончились резервы, то ли следующая атака планировалась на другом участке, то ли свежие силы накапливались вдали от линии боевого соприкосновения.

Русская артиллерия за вечерние часы дважды открывала огонь шрапнелью по позициям врага, но ущерб оценить было невозможно. Работала она вяло, без энтузиазма, не так, как утром. Редкие крошечные облачка пробегались вдали над полем, а потом всё надолго смолкало.

Только сейчас, оставшись в одиночестве и в относительном покое, Грач в полной мере ощутил на собственной шкуре ещё одну солдатскую беду — вшей. Он и ночью чувствовал зуд, но усталость взяла своё, и он отрубился почти моментально. Но сейчас просто не получалось не обращать внимания на мелких, подлых созданий, копошащихся под рубахой и в портках. Он умел терпеливо сохранять неподвижность часами и в жару, и в холод, и в дождь, стойко вынося укусы комаров, мошкары и прочие неудобства, однако приятного всё равно было мало.

Ещё и в голову лезла беспокойная мысль: началось отступление или нет. Судя по тому, что приказа отходить не поступало, складывалось впечатление, что ситуация стабилизировалась, но уверенности не было. Ротный мог и сам не знать планы командования. И если отступление уже шло вовсю, единственное, что мог сделать обескровленный батальон, застрявший в бесполезном городке — это задержать противника как можно дольше и как можно дороже продать свои жизни.

Душу терзала неизвестность. Обрывочные исторические данные и знание грядущего не давали покоя. К чему готовиться? Закрепляться на позициях, зарываться в землю и подвалы, выстраивая оборону, или планировать отход? Грач вовсе не желал оказаться в арьергарде, брошенном на убой для прикрытия главных сил, он не был склонен к героическому самопожертвованию, хоть и не раз рисковал жизнью, да и смерть всегда рассматривал, как что-то близкое и неизбежное, поэтому сдохнуть боялся чуть меньше, чем рядовой мужик от сохи. Но одно дело, когда риск обусловлен собственным интересом, другое — чужой волей.

Неумолимой тенью нависал вопрос, что делать. И после некоторых размышлений Грач остановился на том, чтобы продолжать драться, покуда есть такая возможность, а если ситуация выйдет из-под контроля, он всегда успеет выбраться: уйдёт по лесам, болотам, балкам. Не впервой. Удавалось раньше, получится и сейчас.

Немецкий же пулемёт так и дремал в траве, заваленный телами расчёта. Он был почти незаметен с новой позиции, однако Грач знал, что оружие — до сих пор там. Никто не забрал его и, казалось, не собирался. Оставалось лишь дождаться ночи и самим сделать, что полагается. Главное — успеть первыми, ведь германцы под покровом тьмы наверняка попытаются вернуть себе столь ценный аппарат.

В сумерках начала долбить вражеская артиллерия. С громкими хлопками вздымались столбы земли и рассыпались густой чернотой. Дом до сих пор держался под стальным дождём, но с каждым разрывом его шансы уцелеть уменьшались. Грач весь сжался, вслушиваясь в нарастающий вой каждого снаряда и гадая, куда тот упадёт. Развалины амбара могли защитить разве что от осколков, но не от прямого попадания, и эта уязвимость, открытость перед летящим с неба железом, резало острой тревогой.

Большинство снарядов ухали за постройками, но несколько всё-таки упали достаточно близко, чтобы осколки поцарапали уцелевший амбар. Внезапный артиллерийский налёт быстро прекратился, и Грач вздохнул с облегчением. Противник перенёс огонь на другую оконечность города. Там ещё долго звучали лёгкие разрывы с редким вкраплением басовитого грохота «чемоданов», а когда сумерки навалились на землю тёмным саваном, над Хохенштайном повисла тяжёлая, опустошающая тишина, нарушаемая лишь стуком лопат в окопах, да редкими голосами людей.

Среди растёкшихся над головой облаков показался огрызок луны. Холодный, призрачный свет упал на поле, заваленное трупами и теми, кто медленно умирал от полученных ран.