Я узнала об измене мужа не по запаху чужих духов и не по его вечным отлучкам на заседания Имперского Совета.

Я узнала об этом, потому что услышала их стоны из нашей спальни.

Я возвращалась с рынка раньше обычного. Купила те сладкие пирожки, которые он любил — с вишней и мёдом, как в тот день, когда он впервые поцеловал меня у фонтана. Ещё я взяла редкую книгу по рунной магии — мечтала, что, может быть, в этот раз он оценит мою заботу. Что увидит, как я стараюсь. Что перестанет смотреть сквозь меня, как в последние месяцы.

Я поднялась по лестнице, держа в руках свёрток, и застыла у двери.

Оттуда доносились стоны.

Я узнала его голос. Хриплый, тягучий, каким он никогда не говорил со мной. И женский — молодой, звонкий, с придыханием.

Я толкнула дверь. Она была не заперта. Он даже не потрудился запереть её — настолько был уверен, что меня не будет до вечера.

Они лежали на наших простынях. На тех, что я купила на прошлой неделе, выбирала самые мягкие, думала, ему будет удобно. Она извивалась под ним, её рыжие волосы разметались по моей подушке. А он... он смотрел на неё так, как никогда не смотрел на меня. С жадностью. С огнём.

И тут я узнала её.

Та самая певичка из трактира «Пьяный грифон». Я видела её пару раз, когда заезжала в город за покупками. Она всегда сидела на сцене с лютней, пела про разбитые сердца и смотрела на мужчин так, будто они уже у её ног. Я тогда ещё подумала: «Какая вульгарная». А теперь она лежала в моей постели, в моих простынях, и улыбалась мне наглой, победоносной улыбкой.

У меня выпал свёрток. Пирожки покатились по полу, книга глухо стукнулась об паркет.

Дориан обернулся.

На его лице мелькнуло раздражение. Ни стыда. Ни вины. Просто досада, что его прервали.

— Саманта, — сказал он таким тоном, будто я помешала ему на заседании Совета. — Выйди. Мы не закончили.

Я стояла и смотрела на них. На неё, которая даже не накрылась простынёй. На него, который уже повернулся к ней, потеряв ко мне всякий интерес.

Я не помню, как вышла из спальни.

Помню только, как бежала по коридору, как стены плыли перед глазами, как в груди что-то оборвалось и потекло горячей, липкой болью.

Я упала на колени прямо посреди лестницы.

А потом потеряла сознание.

Очнулась я в лечебнице. Врач-целитель склонился надо мной с печальным лицом.

— Графиня, — сказал он. — Мне очень жаль. Я сделал всё, что мог, но... ребёнка спасти не удалось.

Я не закричала. Не заплакала.

Я просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри меня образуется пустота. Такая огромная, что, казалось, она поглотит весь мир.

А он даже не пришёл.

Мне сказали, что он занят. Что у него важное заседание Совета. Что его сиятельство не может отлучиться.

Он не мог отлучиться, потому что был в нашей спальне, на наших простынях, пока я теряла нашего ребёнка от его измены.

И тогда, лёжа на холодной койке, я вспомнила всё.

Все приметы говорили, что должен родиться мальчик. Гадалки на рунах, старые знахарки, даже сон, который мне приснился — я видела маленького мальчика с тёмными волосами, как у Дориана, и моими глазами. Я уже придумала ему имя. Аскан. В переводе с древнемагического — «храбрый воин». Я представляла, как он вырастет, как я буду учить его доброте, как он будет смеяться и бегать по этим коридорам.

А теперь его нет. И никогда не будет.

Я выписалась через три дня. Вернулась в особняк. Ничего не изменилось. Он даже не извинился. Просто смотрел на меня с тем же снисходительным презрением и, когда я проходила мимо, бросил:

— Тебе надо было просто закрыть дверь и уйти. Вместо того чтобы устраивать сцены.

Я ничего не ответила.

Я поднялась на второй этаж, прошла мимо нашей спальни и остановилась перед картинной галереей. Там, в самом центре, висел наш брачный портрет. Мы стояли вместе в день свадьбы: я — в белом платье, счастливая и наивная, он — рядом, красивый, уверенный, с той самой улыбкой, из-за которой я потеряла голову.

Я посмотрела на себя тогдашнюю — и меня захлестнуло такой волной ненависти и боли, что я не выдержала. Я сорвала со стены декоративный кинжал, который Дориан повесил как украшение, и с размаху полоснула по портрету.

Лезвие вошло в холст, разрывая его. Я ударила снова, и ещё, и ещё, пока наше изображение не превратилось в лохмотья. Я рубила его лицо, моё лицо, наши руки — везде, где была ложь. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с гневом, но я не останавливалась, пока от картины не остались одни клочья.

Я упала на колени перед этим мусором, выронила кинжал и завыла. Впервые за все эти дни — не тихо, не сдерживаясь. Я выла так, как выла бы любая женщина, потерявшая ребёнка и любовь в один миг.

Потом я поднялась, вытерла лицо рукой и пошла в свою комнату.

Я закрылась там и никуда не выходила три дня. Я ничего не ела. Просто лежала на кровати, глядя в стену, и чувствовала, как жизнь уходит из меня. Отражение в зеркале, которое я случайно заметила, пугало меня — я стала бледной, как привидение, под глазами залегли тени, щёки ввалились. Я была живым мертвецом.

Но на четвёртый день я встала.

Я не знаю, что именно толкнуло меня. Может быть, голод, а может быть, шепот внутри, который говорил: «Не дай ему победить. Не дай ему сломать тебя».

Я пошла в библиотеку. Села в кресло и начала думать.

И тут перед глазами всплыли картины прошлого. Три года назад. Я, грязная, голодная сирота, стоящая на коленях перед разбитой тарелкой в трактире. Он — высокий, статный, в идеальном камзоле, с глазами цвета тёмного янтаря. Он протянул мне руку и сказал: «Хочешь, я заберу тебя отсюда?»

Я тогда подумала: это ангел. Спаситель. Человек, который увидел во мне что-то особенное.

Он привёл меня в свой особняк, подарил платья, накормил, дал кров. А потом он стал приходить ко мне каждый вечер. Приносил цветы, читал стихи, говорил, что я прекрасна. Что он никогда не встречал такой чистой души. Что он устал от пустых связей и ищет настоящую любовь.

Я помню тот вечер у фонтана, когда он впервые взял меня за руку и сказал: «Саманта, я хочу, чтобы ты стала моей женой». Я смотрела в его янтарные глаза и верила, что это судьба. Что все мои беды остались позади.

Я знала, что он бабник. Весь город шептался о графе Клоузе — самом завидном женихе империи. Говорили, что ни одна женщина не задерживалась в его постели дольше недели. Все предупреждали меня. Но я не слушала. Я думала, что я особенная. Что его любовь ко мне настоящая, не такая, как ко всем остальным.

За день до свадьбы ко мне пришёл Адриан. Лучший друг Дориана. Он сел напротив меня в моей маленькой комнате и сказал прямо:

— Саманта, я не имею права вмешиваться, но я должен тебя предупредить. Дориан не умеет быть верным. Он не изменится. Если хочешь выжить в этом браке, заставь его подписать брачный контракт. С защитным пунктом. Я помогу тебе составить его так, чтобы он не заметил главного.

Я тогда обиделась. Я думала, что Адриан просто завидует. Что он хочет разрушить моё счастье.

— Ты не знаешь его, — ответила я. — Он меня любит. Я смогу его изменить.

Адриан посмотрел на меня с такой болью в глазах, что я должна была понять. Но я не поняла.

— Ладно, — сказал он. — Но если передумаешь — я всё равно подготовлю для тебя контракт. Возьми его. На всякий случай.

Он протянул мне свиток. Я взяла его, чтобы не обижать, и засунула в сундук с приданым. Я думала, что он мне никогда не понадобится.

Настал последний день холостой жизни.

Особняк Клоузов гудел от гостей. Я стояла перед зеркалом в белом платье, с фатой, и улыбалась. Я была так счастлива, что не замечала ничего вокруг.