Ожидание длилось до 20 октября, когда тот же Содано был принят в Кремле. Было решено, что Горбачев воспользуется своим официальным визитом в Италию и посетит папу непосредственно перед советско-американской встречей в верхах, которая должна была пройти на Мальте 2 декабря. Игра началась. Несколько дней спустя почтенный кардинац Виллебранде и важная ватиканская делегация встретились с руководителями Православной Церкви в великолепном Даниловском монастыре в Москве, который Советское государство вернуло русской церкви по случаю празднования ее тысячелетия в июне 1988 года. Патриарх Московский неохотно согласился с решением Горбачева.

Последняя встреча состоялась 16 ноября. О, сколько дипломатии! Иоанн Павел II пригласил к обеду ссыльного греко-католического кардинала Лубашиского, главного архиепископа Львова, а также его основных сотрудников. Он обратился к «униатам» с просьбой забыть о каком бы то ни было реванше, самоуверенности, чрезмерных требованиях и сыграть на «перемирие». Гости согласились. Они просто не могли поступить иначе. На следующий день, 17 ноября, Святой Престол публично озвучил новость, гласившую, что Горбачев действительно приедет в Ватикан 1 декабря…

Состоявшаяся 1 декабря встреча между Иоанном Павлом II и Горбачевым была освещена первыми полосами почти всех мировых газет. В ее определениях особенно соревновались друг с другом папское окружение и итальянская пресса. «Случилось непостижимое, — писала L’Osservatore Romano, — на свет вышло неизвестное, обрело очертания неуловимое, тайна истории взяла верх над человеческими планами…». Лавина комментариев ознаменовала собой конец семидесятидвухлетней войны между двумя главными церквями: католиками и коммунистами. Тем не менее, никто достоверно не знал, что сказали друг другу папа и Горбачев во время своей беседы тет-а-тет.

Но именно эта личная встреча и послужила появлению подлинного взаимопонимания между двумя руководителями, которое не могли предвидеть дипломаты и которое косвенно повлияло на последующие события в Европе. Это, можно сказать, близкое соглашение между двумя людьми выходило за рамки закона о религиозной свободе, вопроса об униатах и поддержки перестройки со стороны папы. Оно зиждилось на двух неожиданных доводах, один из которых был предложен Горбачевым, другой — Иоанном Павлом II.

Когда гость упомянул о «новом мышлении», которое руководило его открытой политикой, на папу снизошло Божественное изумление.

— Наше новое европейское кредо заключается во всеобщем взаимопонимании ради построения лучшего мира, — объявил советский лидер. Это было бы похоже на общие слова, если бы он неожиданно с чувством не добавил: — Мы не будем больше считать себя обладателями абсолютной истины и не будем пытаться навязывать ее другим!

Для польского папы этот крик души в одночасье положил конец семидесятилетнему смертоносному идеологическому давлению. Начиная с октября 1917 года марксистско-ленинская власть провозглашала себя обладательницей абсолютной истины, стремясь навязать ее другим. Нынешний папа на протяжении тридцати лет до своего избрания боролся против режима, который во имя этой «абсолютной истины» отрицал Бога и угнетал человека. Папа не верил своим ушам.

Но удивление папы было ничем по сравнению с его откровением, поразившим Горбачева несколькими минутами позже, после того как он разъяснил, в какой атмосфере желал строить «общий европейский дом»:

— Некоторые полагают, что обновление Европы возможно лишь на основе западных ценностей, что совершенно неприемлемо!

Он не ожидал, что Иоанн Павел II без всяких обиняков ответит ему:

— Никто не должен претендовать на то, что перемены в Европе и во всем мире обязаны развиваться согласно «западной» модели. Это противоречит моим самым глубоким убеждениям!

Горбачев не мог опомниться. Как любой советский гражданин, он всегда рассматривал Ватикан в качестве оплота западного капитализма и верного союзника американского империализма. И вот этот папа славянин, рожденный в сердце центральной Европы, дал ему понять, что тоже противился тому, чтобы объединенной Европе была навязана американская модель!

В таком фундаментальном положении инстинктивно понять друг друга могли лишь два славянина. В глазах Иоанна Павла II падение Берлинской стены не было торжеством капитализма над марксизмом-ленинизмом, но победой ценностей, свойственных всем народам Европы, христианских ценностей в конце концов. Сколько раз папа объяснял, что разделение Европы на две части было всего-навсего исторической случайностью, что ее сила заключалась в христианских корнях и что Европа должна дышать «обоими своими легкими»: и западным, и восточным! Но его не понимали.

Двумя годами позже Иоанн Павел II развил эту тему в энциклике Centesimus annus[65] где изложил уроки, извлеченные из 1989 года. «Коммунизм рухнул, — писал он, — ибо относился к человеку, как к «винтику социальной машины»; однако та же участь постигнет и либерализм, если он забудет поставить человека в центр своих планов…»

Позже и Горбачев вернулся к упомянутым событиям в одной из статей, опубликованной в La Stampa в феврале 1992 года:

«Сегодня мы можем утверждать, — писал он, — что все произошедшее в Восточной Европе за последние годы было бы невозможно без участия папы, без той значительной роли, которую он играл на мировой арене, в том числе и в области политики».

Мюнхен, 12 сентября 2006 года, вторник. В номере 179 отеля Плацл, расположенного в центре баварской столицы, с 5 часов утра царило немыслимое оживление. По коридору дефилировали шестьдесят пять еще толком не проснувшихся журналистов из папской свиты, привыкших к ранним подъемам. Когда освещаешь поездки папы, не следует пропускать утренние брифинги. Ответственные лица Sala Stampa всегда на заре уточняют дневную программу, выделяют ценные указания по важным пунктам визита и, что важнее всего, распространяют под строгим секретом речи, которые папа должен произносить на каждом этапе своего путешествия.

Среди кипы всех этих бумаг журналисты обнаружили одну внушительную речь, которую папа должен был произнести в 17 часов перед «представителями научного мира» в университете Регенсбурга. Это было пространное академическое сочинение под названием «Вера, разум и университет: воспоминания и размышления». В автобусе по дороге в Регенсбург для участия в папской мессе «вати-канисты» со вздохом обменивались друг с другом своими впечатлениями по поводу этого неудобоваримого умствования. Интеллектуал Бенедикт XVI совершенно не заботился о сотрудниках средств массовой информации.

Тремя днями ранее стартовало четвертое международное турне Бенедикта XVI. Речь шла о немного необычном пасторском визите, ибо папа решил посетить свой родной край — Баварию. В прошлом году преемник Иоанна Павла II приезжал в Кёльн, чтобы возглавить там Всемирные дни молодежи. Это стало его первым путешествием за пределы Италии. Германии выпал случай встретить первого, только что избранного немецкого папу современной истории.

«Немецкий» папа или… «баварский»? Бавария — это не Германия, несмотря на то, что сегодня она является одной из самых крупных ее земель. Присоединенная в 1871 году к остальной части немецкого Рейха, в котором в то время доминировала Пруссия, Бавария отнюдь не утратила свою собственную историю, культуру, язык и обычаи. А также религию. Пестрящая куполами колоколен и готическими шпилями Бавария являет собой католический удел, жители которого никогда не уступали призывам Реформации. В детстве Йозефа Ратцингера окутывала такая же ревностная католическая среда, какая окружала и Кароля Вой-тылу, будущего Иоанна Павла II, в его родной Польше. В самолете по пути в Мюнхен, отвечая на вопросы журналиста, папа цитировал свою книгу, вышедшую в августе под названием Mein Herz schlagt bayerisch («Мое сердце бьется по-баварски»).