Еще было страшно, когда они качались на качелях. Во дворе была площадка, и разбило все, кроме них. Они скрипели, и было жуткое эхо, когда девочки раскачивали друг друга. Вообще мама не разрешала выходить на улицу. Даже не вспомню сейчас, как Катя оказывалась снаружи. Сбегала, наверное.

Конец учебного года и каникулы прошли как во сне. Как в хорошем, добром сне, когда ты знаешь, что спишь и что скоро проснешься. Тридцать первого Настя забежала отдать подарки Кате и Максиму и попрощаться (они с родителями уезжали отмечать Новый год в загородный клуб). Тетя была на работе, а мама, как показалось Насте, очень обрадовалась ее приходу. Снова открыли шампанское, на этот раз в честь праздника, сделали по глотку и заели мандаринами. На подоконнике стояла искусственная елочка с нервно мигающей гирляндой. Катя пристала – просила сходить с ними на елку на Дворцовой, и потом еще в котокафе. Настя согласилась, но позвонила мама – они с папой подъехали на 6-ю Советскую и уже ждали ее.

Новый год не задался с самого начала. Оказалось, что на празднике был дресс-код и ничего из взятых вещей не подходило. Разумеется, в ресторан их пустили, но было неприятно. Клуб оказался скоплением губастых женщин в вечерних платьях и редких напыщенных мужчин. Детей и Настиных ровесников не было. Мама выпила шампанского, извинилась и отправилась спать, сказав, что испытывает эстетические мучения от такого количества контурной пластики. Настя с папой дождались двенадцати и фейерверков, а потом сидели и тупили в телефоны в холле под живую музыку, доносившуюся из ресторана.

Первого января день был тусклый, валил снег. Развлекательная программа клуба могла достать тебя в самом дальнем уголке. К обеду снова спустились разодетые губастые женщины. Мама позакатывала глаза и ушла в бассейн. Папа и Настя отправились следом.

Бассейн начинался в закрытом помещении и через недлинную трубу-туннель выходил на улицу. Кроме них, никого не было. Снаружи тоже было пусто и по-новогоднему: снежные хлопья падали в воду и мгновенно таяли, от воды поднимался, растворяясь в холодном воздухе, белый пар. Бассейн и фасад клуба были украшены немигающими золотистыми гирляндами. У бортиков и в панорамных окнах красовались свежесрубленные елки. Тишину нарушал только плеск воды и едва слышная музыка из ресторана.

Решено было завтра же утром вернуться домой, оставаться никто не хотел: в холле и ресторане шумно, в бассейне – скучно, гулять за территорией клуба особо было негде – поселок с отсутствующими тротуарами, где забор одного участка переходил в другой.

«Здесь так красиво! – писала Настя Максиму. – Вот бы тебе сюда попасть».

Максим прислал дурашливое фото из шавермы – суровое лицо, в руке – нож с насквозь пронзенным помидором.

К вечеру первого января написал Грузин. Он поздравлял Настю с Новым годом и сообщал, что все еще в реабилитационном центре: видимо, родители решили от него избавиться, – и куча смайлов. Настя обрадовалась его сообщению, потому что, если он пишет, то не слишком обижен. В ответ она поздравила его и спросила, болит ли нога и хочет ли он, чтобы они втроем с Колей и Валей навестили его на каникулах. Давид прочитал сообщение, но не ответил.

В городе Настя попросила высадить ее прямо у шавермы, была как раз смена Максима. Мама с папой недоуменно переглянулись. «Не одобряют, – промелькнуло в голове у Насти. – Ну и пусть».

Максим строгал овощи. У прилавка толпились гости. Все столы были заняты, и Настя сняла шапку и села на подоконник. Повар занервничал и стал недовольно посматривать то на нее, то на Максима. «И этот тоже не одобряет», – подумала девушка. Чувство было неприятным, давило на плечи. Настя просигнализировала Максиму, что подождет на улице, и тот кивнул.

Она успела замерзнуть, пока Максим вышел – без шапки, в незастегнутой куртке. Он целовал Настю в лоб и щеки, а она отбивалась и пыталась надеть на него капюшон и застегнуть молнию. Они не поздоровались и ничего друг другу не сказали, просто стояли обнявшись у окна кафе, пока изнутри не раздался деликатный стук. Обернулись – это Шахзод стучал и махал Максиму рукой: мол, возвращайся.

– Я пойду. Просто хотела увидеть тебя. Соскучилась, – прошептала Настя.

– Зайти за тобой после смены?

Настя кивнула.

Вечером Максим сказал, что смертельно устал. Они остались дома, включили сериал на ноутбуке. Максим мгновенно уснул, и Настя убавила звук и смотрела то на экран, то на спящего Максима. Его лицо казалось худым, под глазами – тени. Немытые волосы собраны в хвост. На каникулах он не отдыхал, потому что нужны были деньги. Свободного времени у него не было, к тому же работать с непривычки полный день оказалось тяжело.

На следующий день сменщик вышел на работу, и компания – Настя, Максим и его мама с Катей – сходили в котокафе, а потом поднялись на колоннаду Исаакия. Катя кипела непрекращающимся восторгом и смешила их. Анна при каждом громком звуке, будь то проезжающий мотоцикл или гул самолета, крепко хватала за руки Макса и Катю и нервно оглядывалась, определяя источник шума. Увидев, что Настя заметила ее реакцию, смущенно улыбнулась, как бы говоря: ну вот так бывает.

Получалось, что в праздники Настя проводила больше времени с семьей Максима, чем со своей собственной. Мама и папа ничего не говорили по этому поводу, хотя Настя и пропустила семейный поход в музей современного искусства, пробежку на лыжах и даже рождественский ужин. Насте было неловко, но она ничего не могла с собой поделать. Хотелось видеть Максима, держать его за руку и бродить по улицам до полного изнеможения. Или сидеть в ее комнате под кино, включенное без звука. Или сидеть в настоящем кино на последнем ряду, целоваться и обниматься, ни секунды не глядя на экран, а потом выходить последними, когда по рядам уже ходят уборщицы.

Родители общались с Максимом приветливо. Настя случайно услышала, как, пока никого не было рядом, мама предложила Максиму помощь со склада для беженцев. Тот вежливо отказался.

Все кричало о том, что семья Максима бедная и всегда такой была. Настя видела это по их привычкам – брать с собой перекусы, чтобы не есть в кафе. Терпеть до туалета дома. Было заметно, как тщательно они планировали прогулки, распределяли деньги, чтобы не потратить лишнего. Таким людям она сочувствовала. Бедными были семья Вали и семья Дани. «Это, наверное, невесело», – думала Настя.

Настя поделилась мыслями с папой, когда они в последний день каникул качественно тупили в телефоны в гостиной.

– Быть бедным – так себе. Никакой свободы, – согласился папа.

– Вы с мамой были бедными? – спросила Настя.

– Конечно! – ответил папа, словно это был само собой разумеющийся жизненный этап. – Никуда ни поехать, ни сходить. Деньги считаешь до зарплаты. Почему спрашиваешь?

Настя рассказала о Максиме, комнате в коммуналке и подработке в кафе.

– Вырастет и заработает, – фыркнул папа.

– Думаешь?

– Естественно!

Уверенность папы обнадежила Настю не потому, что она планировала быть с Максимом до конца своих дней (она вообще об этом не думала), а потому, что хотела, чтобы у него все было хорошо.

К концу каникул Максим находился на грани срыва. Они с мамой, Катей и Настей целыми днями гуляли по городу с перерывами на его работу, но вечерами в коммуналке он сходил с ума от тесноты и шума. Он ждал ночи, когда все уснут, и, пока сам не проваливался в сон, наслаждался тишиной. Девятого утром он встал пораньше: не терпелось поскорей уйти в школу.