Они с Настей созванивались, глядя друг на друга в окно.

– Вот тут у меня тумбочка, видишь, – показывал Давид. – Здесь – общий умывальник. Тут – туалет, общий на три палаты. Радиус химического поражения – пять метров.

Он подъезжал на коляске ко входу в туалет, в ужасе зажимал нос, делал вид, что хочет уехать, но коляска безнадежно «застревала», и Давид «умирал» в конвульсиях от химического ожога верхних дыхательных путей, роняя телефон.

Новенький не присоединился к свите Давида, и вообще со временем Настя поняла, что он здоров внешне, но не психически. Она чувствовала, что ему нехорошо. Как если бы, например, его семья попала в автокатастрофу, в которой выжил он один.

Давида не выпускали из больницы до августа, врачи говорили, кость неправильно срастается. Его свита потихоньку выписывалась, но приходили новые, пополняя тающие ряды. Новенький тоже задерживался.

– Мам, в соседней с Грузином палате лежит парень, и у него нет никаких травм. Как так может быть? – как-то спросила Настя у мамы за сортировкой в Казанском.

– Во-первых, не с Грузином, а Давидом, – поправила мама. – Во-вторых, откуда ты знаешь, может, он сломал копчик и ему делали операцию. Или ребро. Снаружи ты ничего не увидишь.

– Когда вырезают копчик, никакого гипса не накладывают? – поинтересовалась Настя.

Мама рассмеялась:

– Нет, конечно, куда его накладывать?

– На задницу, – предположила Настя.

– Просто вырезают, и всё.

После этого разговора Настя присмотрелась к новенькому и поняла, что он странно ходит – не только втянув голову в плечи, но и ссутулившись, мелкими шагами. Наверное, потому что болел удаленный копчик. Или ребра.

Лето было непривычно теплым, поэтому часто ездили на залив, на речку, за город. С друзьями ходили на презентацию новой маминой книги, на концерт авторской песни (Валя аж два раза прослезилась), в веревочный парк и так далее. Отовсюду обязательно звонили Грузину – рассказать, как много он пропускает.

– Прикинь, завтра сказали выметаться! – кричал Грузин в трубку шестнадцатого августа. – Я думал, что никогда отсюда не выйду!

Настя сидела на подоконнике и заканчивала свой проект с неоновой надписью. Последний штрих: приклеить скотчем букву «к» и включить. Давид стоял у окна и махал рукой.

– Поздравляю! Мы завтра на раскопки с Колей. Ты с нами?

Он едва заметно приуныл.

– Нет. Мне ходить не разрешают. Только если по квартире.

– Ну ты неудачник. До конца лета в четырех стенах?

Давид развел руками.

– Ни прогулок, ни развлечений, ни купания.

Грузин повесил понуро голову, показывая, как это все ужасно.

– Костыли выдадут?

– Мама в аренду взяла. Самые дорогие. Подлокотные, складные. Облегченный алюминий. С наклейками против скольжения.

– Да, тебе повезло.

Настя взяла выключатель, щелкнула, надеясь, что все буквы загорятся и ее работа не пропадет даром. Ее ожидания оправдались: надпись мигнула и засветилась мерцающим красным светом.

– «Жалкий неудачник», – прочитал Грузин. – Последняя буква наоборот.

– Ой, и правда! – спохватилась Настя. – Торопилась. Думала включать ее тебе по утрам и в обед.

– Ничего страшного, и так пойдет. Подарок от лучшего друга – бесценно. Спасибо тебе. Пусть и у тебя все будет хорошо. Здоровья, счастья, любви.

Настя давилась от смеха, слушая друга, и поднимала обе руки, как бы принимая благословение Давида.

Новенький во время их разговора сидел на кровати с книгой в руках. Перелистнул последнюю страницу, закрыл и несколько секунд разглядывал обложку. Положив книгу на тумбочку, он посмотрел на улицу и в окне напротив увидел «Жалкого неудачника» с последней «к» наоборот и Настю с поднятыми руками. Она смутилась и мгновенно опустила их, а новенький оглянулся, ища, кому предназначена надпись и странные жесты. Палата была пуста, и он с недоумением повернулся к Насте.

– …И вообще, – продолжал Грузин, – можно жить полной жизнью и на костылях. Буду ходить на физиотерапию, и в бассейн, и на перевязки, и по врачам.

Настя, чтобы сгладить неловкость, улыбнулась и помахала новенькому, но вышло глупо, дергано, как будто она издевалась.

– Блин! – вырвалось у нее.

– Что, не хочешь разделить со мной досуг?

Новенький встал, показал пальцем на висок, видимо имея в виду, что считает ее дурой, и, раздраженно перебирая руками, опустил рулонную штору своего окна.

– Извини, чувак, – сказала Настя в трубку.

– Тогда уезжайте на залив, а я умру в одиночестве.

Давид картинно бросил телефон на кровать и сам упал лицом в подушку.

– Черт, как тупо, тупо, тупо получилось! – повторяла Настя, отключая телефон.

– Что именно? – в комнату заглянула мама.

Настя на секунду задумалась.

– Из-за ноги Грузина. Конец лета просидит дома.

– Не повезло, – согласилась мама и кивнула на надпись: – «Неудачник» классно вышел. Поможешь заклеить коробки?

За два дня до эвакуации обстрелы стали особенно сильными, хотя Максиму казалось, что должно быть наоборот, что они смогут уехать, когда бахать перестанет.

Из подвала не выходили. Сидели молча, глядя на лампочку, работавшую от аккумулятора. Света она не давала, скорее помогала не сойти с ума. Максим и Катя тряслись от холода. Мама отдала им свое одеяло, но согреться брат и сестра не могли.

– Не кутайте их. Это нервное, – остановила маму соседка Олеся Александровна. – Укройтесь сами, а то заболеете.

Мама не послушала, оставила одеяло детям и только крепче прижималась к ним. От прилетов дрожала земля. Взрывы отдавались в ушах Максима звоном. Он закрывал глаза и представлял хрустальные дома, вздрагивающие от ударов хрустальных ракет. Дома оседали, разлетаясь осколками.

– Опять во двор танк загнали, – тоскливо сказал сосед с первого этажа. – По нему лупят.

Разговоры о том, что куда загнали и чем именно лупят, о том, где сидят снайперы и кто бьет по ним, продолжались с первого дня войны. Максим не видел смысла в этих догадках, но разговоры соседям были необходимы.

Они просидели в подвале первые семь дней, но жить в темноте и сырости было невозможно. Окна в их квартире были выбиты, поэтому Олеся Александровна велела переселиться в свободную комнату у нее в квартире.

В подвал договорились спускаться только во время обстрелов. Но мама загоняла туда Максима и Катю при каждом громком звуке, дергала их каждый час, изводя себя. Они не спорили. Ее беспокойство усилилось, когда Максим попал под обстрел по дороге за водой. Он не успел понять, что произошло, и не испугался. Окровавленную ногу перебинтовали разорванной белой рубашкой. Мать запретила отходить дальше подъезда.

В день эвакуации Максим начал сходить с ума и готов был выйти на улицу, а там будь что будет. Еда у них закончилась накануне, воды осталась полторашка на пятнадцать человек. От закутка, где устроили туалет, невыносимо несло аммиаком. Катя тихо скулила в тон приближающимся снарядам. Месяц она держалась молодцом, но сейчас начала ломаться. Слышать ее было страшно. Хрусталь снаружи разбивался и крошился в пыль, звону не было конца.

И вот в аду, грохоте и вое снарядов в дверь подвала задубасили, и мужской голос заорал:

– Есть кто? Выходим, эвакуация!

Соседи подскочили и переглядывались. В это время прилетел снаряд и бахнуло так, что они едва удержались на ногах. Никто не решался пойти и открыть дверь.

– Я посмотрю, – сказала мама.

– Мам! – пискнула Катя.

Но та исчезла в темноте. Раздались ее шаги и скрежет открываемой подвальной двери. Темнота посерела от дневного света.

– Ты одна здесь? – спросил мужской голос.