– Ты так делала? – спросила она.

Профиль мамы красиво очерчивали фонари вдоль дороги.

– Нет, не приходилось, – призналась та. – Мы с папой поженились в девятнадцать.

«А сама советуешь», – уныло подумала Настя.

Они молча проехали несколько улиц. Мама заерзала. «Сейчас что-то выдаст», – догадалась Настя.

– Ты все знаешь о средствах контрацепции? – выдала мама.

– МАМА!!!

– ЧТО?!

– Ну блин!!! – возмутилась Настя и рассмеялась.

– Все-все, ладно, – примирительно сказала мама.

Они смеялись, пока мама не стала разворачиваться у какого-то парка.

– Давай походим? – предложила она.

Это оказался Муринский парк. Мама тревожно оглядывалась, но парк был хорошо освещен изогнутыми, тонкими, словно проволока, фонарями, гуляли собачники. Настя прямо физически почувствовала, что мамина тревога уходит, растворяется в холодном воздухе. Скверно, наверное, нервничать обо всем на свете.

Ночью Настя бродила по квартире и не могла найти спокойного места. Черный цветок отчаяния распускался, ронял лепестки, но на их месте вырастали новые, новые и новые.

Следующим утром Настя спросила у Максима о его маме.

Настя несколько раз задавала вопрос о предполагаемом отъезде Максима, и тот сам начал тревожиться, не думает ли мама вернуться в Мариуполь. А спрашивать боялся. Хотелось, чтобы все рассосалось само собой – неприкаянное житье у тетки, разлука с мамой… Мамины поиски, поначалу шедшие бодро, зашли в тупик. Мертвый отец – это не плохо, так думал Максим. Мертвый отец – это определенность. По напряженному маминому голосу, по тягучести, с которой она отвечала на его вопросы про отца, Максиму казалось, что она что-то недоговаривает, а иногда – что ей самой тяжело говорить о муже. Поэтому расспрашивать перестал, оставил мать (и отца) в покое.

Покой. Выбравшись из кокона ПТСР, побывав дома у Насти, Коли и ребят из класса, Максим осознал, как ему хочется покоя. Возвращаясь в теткину коммуналку, он раздражался, начиная с порога, при виде стопок связанных бечевкой газет, висящих на стене с незапамятных времен велосипедов, никому не нужного хлама: старых коньков, лыж, санок, подборок журналов, одежды и обуви, оставшихся от предыдущих жильцов, но все же хранимых на полках, прикрытых пыльными занавесками. Весь этот грандиозный хлам отнимал силы уже на входе. Максиму казалось иной раз, что даже случайные прохожие приносили в их квартиру вещи, которыми уже не пользовались, но которые жалко выбросить, – чтобы они полежали в квартире десятилетие-другое.

Тетки почти никогда не было дома, но Максим уже начал тяготиться Катей, ее беспрерывной болтовней, постоянной необходимостью быть рядом и заботиться.

В школе было тесно от одноклассников, от галдежа девчонок и трепа Дани, в шаурме – от музыки, дребезжавшей из колонок по периметру кафе.

Только с Настей можно помолчать, никуда не бежать, никого из себя не представлять. Но видеться с ней вне уроков удавалось редко, потому что свободного времени у Максима практически не было. К тому же оказалось, что ей не требуется много встреч. «Слипшиеся пельмени» – так называла бывшая классная парочки, которые не расставались ни на минуту. С Настей Максим был бы не против побыть «вторым пельменем», но она не тот человек, которому нужно его постоянное присутствие. Настя жила своей внутренней богатой жизнью. Максиму было интересно узнать, о чем она думает и что чувствует. Они рассказывали друг другу о своих мыслях, но ему казалось, что какая-то часть Настиной жизни утекает от него, скрыта и является исключительно ее территорией.

В то время, когда Максим с головой был погружен в свои и Катины школьные дела, в уборку и готовку, во встречи с Настей, между походами в магазин и разговорами на кухне, среди этих многочисленных пестрых событий, от которых кружилась голова, позвонила мама и сообщила, что скоро приедет.

– Возьму билеты на ближайший поезд, какой будет подешевле, – сказала она. Голос звучал устало и глуховато. – Дали две недели отпуска, пошли навстречу. Посмотрю, что предложат в Питере.

– Если найдешь здесь работу, мы останемся? – вырвалось у Максима.

– Увидим, – утомленно ответила мама. – Главное, чтобы не требовали подтверждать квалификацию, тогда не потяну.

Максим распереживался и накручивал себя несколько дней, пока мама не позвонила снова уже из поезда.

– Кто-то сдал билет, а я перехватила. Правда, боковушка у туалета, но ничего, переживу. – Сейчас ее голос звучал значительно веселее. – Соскучилась по вам. Покажете Питер? Всю жизнь мечтала.

Максим обрадовался и похвастался, что знает город уже как местный.

Звонок матери успокоил его. Когда он сообщил новость Кате, та визжала, повисла на Максиме, а потом пошла рассказывать о приезде мамы соседям. Тетка тоже повеселела, засуетилась, стала планировать, где устроить маму, ведь все спальные места заняты. Максим предложил постелить ему на полу, но тетка не согласилась. Она принялась названивать коллегам, и на следующий день Максиму было велено подойти к приемному покою больницы, чтобы забрать там сумку с надувным матрасом и насосом к нему.

Вечером они втроем строго осмотрели свое жилище, и комнатка показалась негодной, чтобы принять маму. Они выбросили накопившиеся лишние вещи, раздали одежду, из которой Катя выросла, купили коробки для хранения школьного барахла, чтобы оно не заполоняло все пространство. Ночью накануне приезда матери Максиму приспичило почистить еще и плиту. Он заливал ее средством для снятия жирового налета и тер. Сосед сидел на подоконнике и, наблюдая за работой Максима, пускал кольца дыма в форточку.

Мамин поезд прибывал днем, после обеда. Тетка была на смене. Максим собирался встретить маму самостоятельно, она приезжала на Московский вокзал, который был в двух шагах от школы. Планировал, что они пешком дойдут до коммуналки, бросят там вещи, а потом вместе заберут Катю с продленки.

– Хочешь, пойду с тобой? – предложила Настя, когда узнала.

Максим задумался – эта мысль не приходила ему в голову.

– Если стесняешься, не надо, – сказала она, заметив колебания.

– Нет, я… не стесняюсь, конечно. Просто мы давно не виделись.

Они стояли в школьном коридоре на первой перемене, не пошли со всеми на завтрак.

– Потом, через несколько дней, – добавил Максим.

– Не оправдывайся, – улыбнулась Настя. – Все нормально.

Она перевела разговор на другую тему, но осталось непонятно: на самом ли деле не обиделась? Она не пускала его дальше собственных слов. Но в предвкушении встречи Максим забыл Настину сдержанную улыбку. Он и сам не догадывался, как соскучился по матери.

После уроков он быстро сбежал в гардероб и, одеваясь на ходу, выскочил на улицу. День был теплый, под ярким солнцем подтаивал снег. От хорошего настроения Максим даже заскочил в цветочный и выбрал там букет стоимостью похода в кафе на двоих или двухдневного рациона на их маленькую семью. Флористка упаковала букет в бумагу, чтобы не замерз на улице.

– На свидание бежите? – спросила она.

– Нет, маму встречать, давно не виделись, – улыбнулся он.

Он пританцовывал и напевал на переходах, дожидаясь зеленого. При входе в здание вокзала пришлось отстоять очередь на проверку багажа и проход через рамку. Он пританцовывал и в очереди. Охранник кинул на него подозрительный взгляд, и Максим перестал. Шедшие навстречу пассажиры и встречающие перли стеной, Максим лавировал между ними, на ходу разглядывал и думал, что все они, наверное, беженцы, приехавшие в Петербург к родне, потому что их лица казались Максиму растерянными, в их глазах он читал воспоминания о бомбежках, подвалах и бегстве в поисках безопасной жизни. Когда прибежал на перрон, мама уже вышла из вагона и оглядывалась, Максим видел ее голову в розовой вязаной шапке, уцелевшей со времен сидения в подвале.