Настю удивило, что никто за столом не упомянул то, что семье пришлось пережить. Максим за последний месяц рассказал их историю урывками-кусками, словно старался вообще не вспоминать о том, что было в первой половине года.

– Какие тебе соборы и гулянья? – возмутилась тетя Галя, собирая со стола тарелки. – Работу искать надо.

– На каникулах-то никто не работает! – весело ответила мама.

Настя с Максимом унесли лишние тарелки на кухню. Спрятавшись в темноте, они целовались и смотрели на тополь, а потом опять целовались.

Внезапно вспыхнул свет, резанула по глазам одинокая, но яркая лампочка под потолком. Максим и Настя отпрянули друг от друга, а сосед в спортивной форме смущенно произнес:

– Извините, не знал, что тут кто-то есть.

Он попятился и стал шарить рукой по стене, чтобы потушить свет.

– Нет-нет, что вы! – остановил его Максим. – Мы уже… уходим.

Он потянул Настю к выходу.

Сосед хитро заулыбался, на ходу доставая из карманов сигареты и спички.

– Завтра-то придете? – напомнил он.

– Конечно! В восемь! – заверил Максим.

– Макс, кто это? – прошептала Настя в коридоре.

– Это он дал билеты на джазовый концерт.

– Он кто, охранник в клубе? – недоумевала Настя.

Максим состроил гримасу.

– Какой тебе охранник? Музыкант! Играет на ударных в джаз-банде.

За столом снова обсуждали, куда пойти и что посмотреть. Настя хотела было предложить себя в качестве гида по Пескам, но подумала, что Анна со своей прямотой будет задавать неудобные вопросы, и промолчала. Несмотря на первое смешанное впечатление, ей нравилась мама Максима. Она казалась очень образованной и одновременно простой. Ее манера говорить четко, проговаривая все звуки, поначалу смешила, но Настя поняла, что это профессиональное. Настя даже попыталась представить ее своей свекровью, но не смогла унестись в настолько далекое будущее.

Анна была похожа на галку, в ее тонком длинном носе и в манере наклонять голову набок и смотреть на собеседника было что-то птичье. Она тоже видела бедность комнаты, Настя поняла это по взглядам, которые она бросала на сколотые миски, на пятна на обоях и на стопку постельного белья на диване. Она осматривала комнату деликатно, чтобы не заметила сестра, и Настю растрогала эта деликатность. Но, пожалуй, тетю Галю с повадками носорога взгляды не задели бы. Тетя, так непохожая на сестру, тоже нравилась ей – своей твердостью; плавные движения ее огромных рук успокаивали, защищали, вселяли уверенность. То же чувство защиты они, вероятно, вселяли в маленьких пациентов травматологии.

Настя рассказала, что окна ее комнаты выходят на отделение, где работает тетя, и что она впервые увидела Максима в травматологии. Тетю Галю это невероятно умилило, и она принялась говорить, какие замечательные врачи и медсестры работают вместе с ней.

Высидев вежливые полтора часа, Настя засобиралась домой. От полбокала шампанского кружилась голова и хотелось спать. Катя и Максим оделись, чтобы проводить ее. На улице девочка ускакала вперед, и Настя спросила Максима о грустном взгляде.

– Тебе показалось, наверное, – жизнерадостно ответил Максим. – Все нормально. Мама уже завтра идет на собеседование.

Они попрощались у парадной, и Настя плакала, поднимаясь на свой четвертый этаж, сама не понимая почему – то ли от грусти, то ли от шампанского. Голоса родителей доносились из папиного кабинета, поэтому Настя пробралась в ванную и сидела там, пока не успокоилась. Не хотелось отвечать на мамины вопросы и вообще говорить ни с кем не хотелось.

– Вчера никто не говорил о войне. Как будто они просто переехали, – рассказала Настя за завтраком.

Мама открыла банку с кофе и, положив две ложки в джезву, набрала туда воду и поставила кофе на огонь.

– Более здоровая реакция – жить дальше.

– Разве такое можно забыть? Они живут, как будто ничего не было.

– Не зацикливаться – не значит забыть, – возразила мама. – Вообще-то я не знаю никого из беженцев, кто говорил бы о войне. Даже когда собирала материал для книги – говорили коротко. Не лучшие воспоминания, это понятно. Но выжившие не купаются в своем горе.

Кофе закипел и выплеснулся наружу, погасив газ. Мама ойкнула и запоздало подхватила джезву за деревянную ручку, выключила конфорку. Распахнув обе створки шкафа, внимательно выбирала чашку по настроению. Сегодня настроение было розовое, с силуэтами длинноклювых птиц – это подходило семье Максима.

– В общем, – заключила мама, садясь с кофе за стол, – вероятно, это самая нормальная реакция из возможных, хотя тут должен сказать специалист.

На кухню вошел помятый папа, в халате поверх пижамы.

– Ты подумал? – мгновенно переключилась на него мама.

– Дай кофе попить, с утра уморишь, – пробурчал он.

Настя по очереди чмокнула родителей в щеку и пошла собираться в школу. Выходя из кухни, она глянула в окно – на кухню соседей по лестничной клетке. Все-таки вид из коммунальной кухни Максима куда романтичнее.

Вечернее выступление неожиданно покорило Настю. Четверо музыкантов играли мелодии золотого века джаза, а перед каждой композицией рассказывали ее краткую предысторию. Мелодии были ощутимо жизнерадостные, оптимистичные, в них было лето, хорошее настроение, любовь. После первого отделения Настя потянула Максима из бара.

– Не понравилось? – забеспокоился он.

– Нет, наоборот.

Когда они вышли на улицу, объяснила:

– Как будто я набрала хорошего настроения вот посюда, – она показала на шею, – и больше не надо, потому что будет передоз. Там все такие классные.

– Музыканты? – не понял Максим.

– И музыканты, и зрители. Надень, кстати, шапку. – Максим послушно исполнил. – Пара, которая сидела прямо перед сценой, заметил, какие красивые?

– Ты красивая, – сказал Максим.

– Это понятно. Но ты заметил их?

– Заметил, что они так смотрели…

– Как будто влюблены, – подхватила Настя. – Но влюблены давно, уже лет двадцать. Последняя мелодия – она о чем, как тебе показалось?

Максим пожал плечами.

– Не знаю, просто мелодия, и всё.

– Мне кажется, она о девушке, в которую автор влюблен, но еще ей не сказал, и он предвкушает, что расскажет.

– Это вряд ли, – уверенно ответил Максим. – Он, скорее всего, будет бояться ее ответа, а не предвкушать.

– Будет радоваться, точно знаю, – не согласилась Настя.

– Ладно, пусть радуется, – сдался Максим.

На Невском они замедлили шаг. Проспект сиял в ожидании Нового года: над проезжей частью висели украшения в виде короны, фонари и тротуары сверкали гирляндами. Было тесно от туристов.

– Вспоминаешь войну? – неожиданно спросила Настя.

Максим задумался.

– Большую часть времени нет, но иногда накатывает ни с того ни с сего. Например, я один в комнате, и вдруг кажется, что сейчас выключится свет и бабахнет ракета. Иногда такие сны, в которых ничего не происходит. Ты сидишь в темноте и прислушиваешься – летит снаряд или нет. Ожидание – самое страшное, и оттого, что никак не прилетает, еще страшнее. И в ушах звенит, как будто бьется хрустальный сервиз. Будто дома – хрустальные. И город – хрустальный. Ракеты сыплются – и город вдребезги.

– Ох, какой ужас! – вырвалось у Насти. Она пожалела, что начала разговор в неподходящем месте. Прохожие задевали их плечами, доносились обрывки их веселых разговоров.

– Это правда страшно. У Кати иногда бывают кошмары, но она, мне кажется, легче всех перенесла. Как будто была страшная сказка и закончилась.

– А мама?

– Она до сих пор держит при себе бутылку с водой. И стала бояться темноты.

Повернули на более спокойную улицу Восстания и шли, взявшись за руки.

– Самое страшное – прилеты?

Максим задумался.

– Был один момент, который напугал меня, хотя ничего особенного не произошло. У меня до сих пор мурашки. Мы были в квартире, не в подвале, потому что в тот день бахало в другом квартале. Мама ушла за водой. Соседка сварила на костре кастрюлю супа из голубей и риса и поставила на скамейку – остыть. Катя вышла на улицу с соседской девочкой. Замотанные с ног до головы. Мы тогда все время мерзли, не могли согреться. У Кати в руках была ложка. Они сели на скамейку по обе стороны от этой кастрюли, и Катя стала есть прямо оттуда, черпала, дула и хлебала, а соседка пыталась взять у нее ложку, чтобы тоже поесть, протягивала руку, но Катя не замечала. И дома вокруг – черные. Как будто все умерли, и остались только эти голодные девочки. Я смотрел на них из окна, и не мог окликнуть Катю, чтобы она дала поесть той девочке, и не мог спуститься, чтобы принести ей ложку.