— Анна! Где ты была? Почему ушла? Мы с ума сходили! Ты хоть понимаешь, что мы переволновались?

Аня посмотрела на сестру. Потом перевела взгляд на меня. И улыбнулась — устало, но как-то отстраненно. Так улыбается человек, который принял решение и уже не ищет ни одобрения, ни сочувствия.

— Прости, — сказала она. — Я должна была предупредить. Но мне нужно было подумать. И сейчас я уже все решила.

Она прошла в гостиную, села на стул и сложила руки на коленях, как ученица, готовая отвечать урок. Мы с Настей остались стоять. Я чувствовал: то, что она скажет, изменит все. Но не знал еще — в какую сторону. И ждал.

Лицо Ани было спокойным — тем особенным спокойствием, какое бывает у человека, принявшего трудное, но единственно верное решение. Я смотрел на нее и не узнавал. Еще несколько часов назад она покидала бани с испугом и взглядом, полным надежды, брошенным на меня. Теперь передо мной сидела взрослая, собранная женщина.

— Я съезжаю, — сказала она. — Завтра же начну искать комнату. Отцу напишу сама — и письмом, и телеграммой. Не хочу, чтобы вы отчитывались за меня. Это мое решение, и я понесу за него ответ.

Она перевела взгляд на меня, и я увидел, как дрогнули ее губы — чуть-чуть, почти незаметно. Но голос остался ровным.

— Роман, я прошу вас… — вдруг начала она официально, чего раньше в нашем общении не было, — если вы не сочтете это наглостью… помочь мне деньгами. На первое время. Я потом верну. Когда начну зарабатывать сама.

Я не сразу нашелся что ответить. В голове было пусто. Я привык, что она рядом — каждое утро, каждый вечер, за каждым столом. Привык к ее тихому, ненавязчивому присутствию, к тому, как она поправляет Насте воротник, как молча ставит передо мной чашку чая, когда я засиживаюсь с бумагами. Привык — и не замечал этого до нынешней минуты. А теперь она стояла передо мной и просила денег — не на безделицу, а на свободу. На отдельную от нас жизнь.

— Анна, ты с ума сошла! — Настя бросилась к сестре, схватила ее за руки. — Какая комната? Какие деньги? Мы же вместе! Мы всегда были вместе!

— Анастасия…

— Нет, послушай! — она трясла Анины руки, будто пытаясь вытрясти из нее глупость. — Если дело в Милашине — так он уедет. Роман все устроил. Если в бане — так о ней никто не узнает! Зачем тебе уходить? Зачем?

— Потому что я так хочу, — тихо, но твердо сказала Аня. — Потому что я так решила.

Настя продолжала уговаривать. Слова ее сыпались быстро, сбивчиво — она вспоминала детство, общие мечты, обещания, данные друг другу. У нее на глазах выступили слезы. Аня слушала, не перебивая, и гладила сестру по руке — медленно, успокаивающе. Но не уступала.

Я молчал. Смотрел на них и думал. И постепенно из растерянности, из внутреннего сопротивления начало проступать понимание. Аня права. Она — права. Все, что случилось сегодня — закономерный итог. Не ее одной вина. Моя тоже. Я позволил нашим отношениям зайти так далеко, так смазать границы между «можно» и «нельзя», что теперь расплачиваться приходится ей. Она чувствует вину, а виноват в первую очередь я. Я — мужчина, я — старший по положению, я должен был остановиться раньше. Но не остановился. Думал: все обойдется, стерпится, срастется. Думал: я делаю ей лучше, защищаю. Но чем я лучше Милашина в этой ситуации? Он — упорствовал в своем желании Аню «освободить», а я… просто пустил все на самотек. И вот — Аня уходит. Правильно уходит. Так, как должно было быть с самого начала.

— Анастасия, — сказал я негромко. — Перестань.

Она обернулась ко мне. Лицо мокрое, в глазах — недоумение.

— Ты… ты тоже? Ты согласен?

— Анна приняла решение, — сказал я. — Мы должны его уважать.

— Но…

— Никаких «но», — я подошел ближе. — Если бы я мог все переиграть, Настя, я бы с самого начала не допустил того, что между нами произошло. Того, что произошло у нас с твоей сестрой. Это моя ошибка. Не ее. И сейчас Анна исправляет ее за нас обоих.

Настя замолчала, только смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Аня перевела на меня взгляд — благодарный, но все еще настороженный. Я повернулся к ней.

— Деньги ты получишь, — сказал я. — Сколько нужно и на какой срок — скажешь. Это не наглость, это разумная просьба. Но одну я тебя не отпущу. Завтра же вместе поедем искать жилье. Приличное, в хорошем районе, с надежной хозяйкой. Никаких углов и подвалов. Ты — дворянка, и жить будешь соответственно.

Аня чуть улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Хорошо.

— И еще, — я помолчал. — Я хочу спросить, но если не хочешь — не отвечай. Что ты планируешь делать дальше?

Она опустила глаза, разгладила складку на платье — привычный жест, который я видел десятки раз. Потом подняла голову, и на ее лице появилось новое выражение. Не решимость — скорее, предвкушение. Так бывает, когда человек долго носит в себе мечту и наконец решается произнести ее вслух.

— Я хочу стать ювелиром, — сказала она. — Не просто вышивальщицей. Я хочу работать с серебром и золотом. С камнями. Создавать украшения — серьги, кольца, броши. Я понимаю, это звучит… необычно. Но я давно об этом думаю. У меня получается с проволокой, я чувствую металл. Мне нужно только обучение.

Настя, все еще державшая сестру за руку, вдруг отпустила ее и отступила на шаг.

— Ювелиром? — переспросила она. — Анна, это… это мужское занятие. Ни один мастер не возьмет женщину в ученицы. Это же гильдия, цеховые правила. Ты знаешь, что они тебе скажут?

— Знаю, — спокойно ответила Аня. — Но попробовать я должна. Хотя бы попробовать.

— Не возьмет, — повторила Настя уже тише, не Ане — скорее, воздуху. — Это невозможно.

Аня ничего не ответила. Она смотрела на меня — и я видел, что она ждет. Не помощи — скорее, понимания. Признания, что ее мечта не блажь, не истерика, не способ сбежать от проблем. А настоящее, выношенное желание.

— Я помогу, — сказал я. — С мастером — тоже помогу. Попробую найти ювелира, согласного взять ученицу. Не обещаю, что получится быстро. Но я попробую.

Мысленно я уже ставил себе галочку: при первой же возможности поговорить с Еленой Павловной. Уж кто-кто, а Великая княгиня знает в столице всех — от министров до золотых дел мастеров. Если она замолвит слово — шансы Ани вырастут на порядок. Но говорить это вслух я не стал. Сначала — дело, потом — обещания.

Аня молча кивнула. Потом обвела взглядом комнату — наши лица, лампу на столе, тени на стенах — и сказала:

— Я пойду к себе. Нужно собрать вещи.

Она развернулась и вышла. Шаги ее прошелестели по коридору. Хлопнула дверь. Настя стояла посреди гостиной, опустив руки, и смотрела туда, где только что была сестра.

— Зачем ты так? — спросила она меня. — Зачем ты ее отпустил?

— Потому что удерживать было бы хуже, — ответил я. — Тогда Милашин оказался бы прав, будто я держу ее силой. А это не так. Она вернется, Настя, — повернулся я к своей любимой. — Не сегодня и не завтра. Но вернется. Когда станет той, кем хочет быть.

20 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Проснулся я с тем же чувством, с каким лег накануне — словно в груди поселился тугой, неразрешимый узел. Утро за окном не порадовало: небо висело низкое, серое, снег не шел, но воздух был влажным и зябким. В такие дни Петербург особенно давит — не величием, а бесконечной своей одинаковостью. Погода как раз под стать моему настроению.

К завтраку вышли все трое. Ели молча. Настя ковыряла яичницу, не поднимая глаз; Аня сидела прямая, с тем самым новым, непривычным мне спокойствием на лице, какое появилось накануне. Я пил чай и думал, что сегодня нам предстоит дело, о котором ни один из нас не думал еще пару дней назад, но которое откладывать было нельзя.

Когда убрали посуду, я велел Тихону принести газеты — те самые, что он купил недели две назад, когда я только искал стряпчих и инженеров. Мой слуга притащил целую кипу, перевязанную бечевкой, и мы втроем принялись разбирать ее, откладывая листы с объявлениями о сдаче квартир и комнат. Газеты пахли типографской краской и пылью, некоторые номера успели пожелтеть. Я просматривал колонки мелкого шрифта, Аня делала пометки карандашом на отдельном листке, Настя просто перебирала страницы, глядя скорее в пространство, чем в текст.