Выбрали четыре адреса. Первый, на Садовой, отмели сразу — Тихон, посланный разведать все адреса, вернулся через полчаса и доложил: эта квартира уже сдана, еще в четверг. Я кивнул и вычеркнул адрес. Второй был на Гороховой, недалеко от того дома, где жил Милашин — и это совпадение заставило Аню поморщиться, но она справилась с собой и сказала только: «Посмотрим».

Дом на Гороховой оказался мрачным. В подъезде было темно, хоть и день стоял в разгаре; пахло кошками и кислой капустой, стены облупились, под ногами скрипели грязные половицы. Дворник, которого мы разыскали, попался угрюмый и неразговорчивый: квартира, мол, на третьем этаже, окнами во двор, хозяин просит двадцать рублей, но «можно сторговаться за восемнадцать». Я поднялся, заглянул — и спустился обратно. В комнатах стоял запах сырости, на потолке желтели разводы. Не годится.

— Это не жилье, — сказал я Ане, беря ее за руку. — Едем дальше.

Третий адрес привел нас на Литейную часть, ближе к мосту. Дом был добротный, каменный, с чистыми воротами и стеклянным фонарем над подъездом. Принадлежал он, как выяснилось, купцу второй гильдии Афанасию Спиридоновичу Ложкину — человеку, судя по всему, хозяйственному и обстоятельному. Самого хозяина мы не застали, зато консьерж — пожилой отставной унтер-офицер с аккуратно подстриженными усами — встретил нас учтиво и сразу повел показывать квартиру.

— Господин Ложкин сдают только состоятельным гражданам, — пояснял он, поднимаясь по лестнице впереди нас. — Потому и порядок у нас строгий. Обычно без рекомендаций селиться не дозволяется, но вы, как я погляжу, люди приличные. Если заплатите за полгода вперед, то Афанасий Спиридонович ничего супротив не скажет.

Квартира располагалась на втором этаже. Просторная прихожая, за ней — большая комната в два окна, выходящих во двор (тихий, с голыми деревьями и скамейкой под ними). Чисто, сухо, мебель уже имелась: кровать с бронзовыми шишечками, комод, письменный стол у стены, платяной шкаф. Обои свежие, печь побелена. Маленькая кухонька за перегородкой — с плитой и местом для посуды. Аня обошла комнату, провела пальцем по подоконнику — посмотрела: палец остался чистым. Я заметил, как она чуть заметно кивнула самой себе. Это было то, что надо.

— Сколько? — спросил я консьержа.

— Сорок пять рублей в месяц.

Я присвистнул про себя. Сорок пять — деньги немалые, почти полсотни. И если за полгода вперед платить, то это почти три сотни отдать надо! Для сравнения — в Царицыне подобная квартира сдавалась бы самое большее за двадцать рублей.

— Дорого, — сказал я прямо.

Консьерж развел руками.

— Хозяин цену держит. Зато, извольте заметить, спокойствие и чистота. Ну и мы с супругой рядом: ежели барышне понадобится готовить или убирать — жена моя возьмется за умеренную плату. Она у меня мастерица и по части кухни, и по части белья.

— Мы подумаем, — сказала Аня.

Я посмотрел на нее. Она стояла у окна, и лицо ее было таким, каким я его еще не видел ни разу — взрослым, самостоятельным. Было в нем что-то, от чего у меня сжалось сердце: она уже переступила порог, за которым осталась та Аня, которую я вез из Царицына. А может, той Ани и не было вовсе — может, эта, настоящая, только теперь и проступала.

— Берем, — решился я и повернулся к консьержу. — Готовьте договор.

Пока он ходил за бумагами, Аня молча глядела в окно. Настя осталась в карете — с утра была тиха и сказала, что ей все равно, лишь бы сестре было хорошо. Я понимал: ей тяжелее всех. Ни разу прежде сестры не расставались. А тут… Но она держалась — и это вызывало у меня уважение, смешанное с болью. Болью от того, что все вышло именно так, а не иначе. Под давлением внешних обстоятельств, а не по взаимному решению.

Мы спустились в каморку консьержа. Тот уже разложил на столе гербовую бумагу, чернильницу, перо. Я прочел договор — обычный, без подвохов. Аренда помесячная, плата вперед. Я отсчитал двести семьдесят рублей — за полгода — и положил купюры на стол. Затем, подумав, вынул еще двести и подвинул к Ане.

— Это на жизнь, — сказал я негромко. — На первое время. Остальное — по мере надобности.

Она хотела было возразить — я видел, как дрогнули ее губы. Но потом сжала купюры и просто сказала:

— Спасибо.

Мы вернулись домой уже к полудню. Деньги, отложенные мной на первые петербургские расходы, ощутимо поредели. В бумажнике оставалось совсем немного — может, рублей пятьдесят с мелочью. Я не жалел: деньги для того и существуют, чтобы обеспечивать жизнь, а не лежать мертвым грузом. Но стоило подумать о том, чтобы в ближайшие дни пополнить кассу — возможно, снова взять заказ на картину. Кстати, а с Венявским я так в выходные и не встретился. Надо бы исправить это. Нарисую ему портрет, а там и попрошу, чтобы он узнал у знакомых — может, кто захочет себе картину или свое изображение кистью.

Аня, едва войдя, сказала, что хочет немедленно написать отцу. Я одобрил, но напомнил, что телеграмму тоже нужно послать: дело не терпит промедлений, и Петр Егорович должен узнать о решении дочери как можно скорее, не дожидаясь, пока письмо доползет до Царицына почтовым трактом. К тому же, я считал, что должен сам сообщить ее отцу о новом повороте в жизни девушки, а не перекладывать это на хрупкие женские плечи. Все-таки отправившись сюда, я взял на себя ответственность за Аню.

— Мы с Настей съездим на телеграфную станцию, а ты пиши, — сказал я.

Настя оживилась — кажется, ей хотелось хоть как-то участвовать, хоть чем-то помочь. Мы оделись и вышли.

На телеграфной станции на Большой Морской было людно. Пришлось ждать, пока освободится окошко. Я тем временем составлял текст на бланке — старался быть подробным, но не многословным. Вышло примерно так: «Любезный Петр Егорович. Анна приняла решение проживать в Петербурге отдельно от сестры и от меня. С нею все в порядке, обстоятельства объяснит письмом. Квартира найдена, адрес сообщит сама. Ваш Роман Винокуров». Потом подумал и добавил: «Деньгами не оставлю». Не хотел, чтобы старик волновался сверх меры.

Отправив телеграмму, мы с Настей вернулись домой. День уже клонился к сумеркам, мороз крепчал. В подъезде нашего доходного дома было тепло и тихо, домовник дремал в своей каморке. Мы поднялись на свой этаж — и на площадке, у самой нашей двери, я увидел фигуру.

Это был Костович. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и, кажется, ждал уже давно. Увидев нас, выпрямился, поправил воротник шинели и шагнул навстречу.

Поздоровавшись, я пропустил инженера в квартиру. Настя вошла следом, сняла шубку и, бросив на Костовича короткий, почти отсутствующий взгляд, тут же ушла в спальню — кажется, ей хотелось побыть одной. Ани уже не было, как и ее вещей, от чего становилось особенно тоскливо. Но я постарался выбросить мрачные мысли из головы. Так будет лучше. В первую очередь — для нее самой. А пророчество… правильно она сделала, что решила отринуть страх перед ним. Уверен, ничего через год с девушкой не случится.

Мы с Виталием Степановичем прошли в зал и расположились у стола. Тихон принес лампу: пусть за окнами было еще светло, но из-за общей пасмурной погоды углы комнаты уже тонули в сером полумраке.

Костович положил на стол портфель — тот самый, потертый, с потемневшими медными застежками — и извлек из него папку. Движения у него были точные, без суеты: он раскрыл папку, разгладил листы ладонью и подвинул ко мне.

— Вот, Роман Сергеевич. Как договаривались. Чертежи двухцилиндрового двигателя.

Я придвинул лампу ближе и склонился над листами. Три страницы плотной бумаги, исчерченные тонкими линиями. Костович выполнил работу на совесть: каждый узел был прорисован в нескольких проекциях, размеры проставлены четким почерком, примечания вынесены на поля. Я, признаться, не был инженером, и половина технических деталей осталась для меня за гранью понимания — допуски там, люфты, углы опережения. Но суть своей идеи я увидел сразу и безошибочно. Два цилиндра, расположенные под углом, общий коленчатый вал, подача смеси — все это было именно тем, что я описывал неделю назад Костовичу, сидя в этой комнате. Даже больше: инженер добавил несколько собственных решений — в системе зажигания, в способе подачи топлива, которые на чертеже выглядели продуманно и убедительно.