Я поднял глаза. Костович сидел напротив, положив руки на стол, и смотрел на меня спокойно, выжидательно. Он ждал вердикта — не словами, а позой, тем, как замер, не перебирая пальцами, не трогая края папки.

— Виталий Степанович, — сказал я, откладывая лист, — я не инженер, но если бы я им был, я бы вашей работой гордился. Все, что я задумывал, здесь есть. И, пожалуй, даже больше.

Он чуть наклонил голову — не поклон, а так, легкое движение, которое у сдержанных людей заменяет улыбку.

— Рад, что угодил. Теперь, Роман Сергеевич, дело за прототипом. Чертеж — это полдела. Чтобы собрать машину в металле, нужны средства. Материалы, литье, работа. А также, — он сделал короткую паузу, — вознаграждение за уже проделанный труд. Я, как инженер, живу с того, что делаю руками, и работать бесплатно не могу себе позволить.

— Я понимаю, — ответил я. — И не собираюсь задерживать оплату. Если позволите, предлагаю решить денежный вопрос прямо сейчас. Сходим в банк, где я сниму нужную сумму.

Костович чуть приподнял брови — кажется, моя деловитость пришлась ему по душе. Он кивнул, убрал чертежи обратно в портфель и поднялся.

— Что ж, извольте. Пешком или прикажете извозчика?

— Тут недалеко, пройдемся.

Мы оделись и вышли. День клонился к вечеру; мороз по-прежнему держался, под ногами скрипел слежавшийся снег. На Невском уже зажгли фонари, и их желтоватый свет дрожал на обледенелой мостовой. Костович шел рядом молча, и в его молчании не было неловкости — скорее, привычка человека, который попусту слов не тратит.

В банке нас встретил знакомый клерк — тот самый, что обслуживал меня в прошлый раз. Я выписал ордер на пятьсот рублей, подождал, пока он сверится с книгами и отсчитает ассигнации. Деньги перекочевали в мой бумажник, и мы вышли обратно на морозный воздух. Там, прямо на ступеньках банка, я отсчитал триста пятьдесят рублей и передал инженеру.

— Здесь за работу и за материалы, Виталий Степанович. Остальное — когда прототип будет готов.

Костович пересчитал купюры — без жадности, но с той же тщательностью, с какой чертил свои схемы. Убрал деньги во внутренний карман сюртука, затем извлек из портфеля листок бумаги и карандаш. Прислонив портфель к перилам, написал расписку — твердым, без завитушек, почерком: «Я, нижеподписавшийся инженер-механик Виталий Степанович Костович, получил от Романа Сергеевича Винокурова триста пятьдесят рублей ассигнациями в счет изготовления прототипа двухцилиндрового двигателя внутреннего сгорания по утвержденным нами чертежам. Обязуюсь представить отчет о расходах и действующий образец в течение месяца». Подпись, дата. Я пробежал глазами — все верно — и убрал расписку в бумажник.

— У меня есть еще один вопрос-предложение, — сказал я, когда мы двинулись по Невскому. — Виталий Степанович, двигатель двигателем, но у меня есть более обширный замысел. Я хочу построить самобеглую коляску. Экипаж без лошади, который движется силой этого самого двигателя.

Костович замедлил шаг. Повернул голову и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом — тем самым, каким он, вероятно, смотрел на незнакомый механизм, прикидывая, можно ли его починить.

— Самобеглую коляску, — повторил он. — То есть вы хотите сказать — полноценный самодвижущийся экипаж? Не стационарную машину для привода станка или насоса, а именно повозку?

— Именно. В этом и заключает сам вопрос — возможно ли это, и предложение взяться вам за это дело.

Инженер помолчал, покусывая ус. Потом остановился вовсе, и я встал рядом. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где Невский упирался в Адмиралтейство.

— Роман Сергеевич, — заговорил он наконец, — задача, которую вы ставите, на порядок сложнее, чем просто двигатель. Я не возьмусь сейчас сказать, выполнима ли она в принципе. И если выполнима — в какой срок.

Он повернулся ко мне и принялся загибать пальцы.

— Первое: мощность. Мы пока не знаем, хватит ли силы нашего двигателя, чтобы сдвинуть с места груженый экипаж. Расчеты на бумаге — это одно. Практика — совсем другое. Второе: передача вращения на колеса. Нужна система сцепления. Не поставите же вы двигатель так, чтобы он крутил колеса напрямую и без остановки. Третье: управление. Четвертое: торможение. И это только то, что приходит в голову сразу. Когда начнем работать — всплывет еще много такого, о чем мы сейчас и не догадываемся.

Он помолчал, затем добавил, смягчая тон:

— Я не отговариваю, поймите правильно. Просто хочу, чтобы вы трезво представляли масштаб предприятия. Если сравнивать с паровозом — тот идет по рельсам, у него нет задачи поворачивать, у него путь проложен. А самобеглая коляска должна ехать по любой дороге, поворачивать, уступать, останавливаться. Это задача не одного месяца и, возможно, не одного года.

— Я понимаю, — сказал я. — И не требую от вас невозможного. Торопиться не стоит. Сейчас главное — довести двигатель до рабочего состояния. Но держать в уме коляску нужно. Чтобы, когда двигатель будет готов, мы уже имели хотя бы общие контуры того, как приспособить его к экипажу.

Костович кивнул:

— Это разумно. Будем держать.

Он снова зашагал вперед, а я двинулся рядом, не спеша покидать его общество. Виталий Степанович это заметил, но никак не отреагировал. Некоторое время мы шли молча. Я мысленно перебирал все, что еще хотел обсудить с ним, и вспомнил про телефон. Еще одна идея, пришедшая ко мне недавно, но которую не было раньше времени озвучить. Интересно, Костович разбирается в электричестве?

— Виталий Степанович, — сказал я, — есть у меня еще одна идея. Устройство для передачи человеческой речи на расстояние по проводам. Телефон — я называю его так.

Костович повернул голову. В его взгляде мелькнул живой интерес — на секунду, не больше — но почти сразу сменился сдержанным сожалением опытного человека, который умеет рассчитывать свои силы.

— Погодите, — перебил он меня, выставив ладонь. — Роман Сергеевич, я понимаю, что вы человек идей, и это прекрасно. Но давайте по порядку. Сейчас у меня на руках ваш двигатель. Через месяц, надеюсь, будет прототип. За ним — доводка, испытания, исправление неизбежных ошибок. Если мы возьмем второй проект параллельно — я разорвусь, и оба дела выйдут скверно. А работать спустя рукава я не привык.

Он остановился и посмотрел на меня твердо:

— Вот вам совет. Вы ведь знакомы уже со Шпаковским? Владислав Богданович — изобретатель широкого кругозора, он берется за самые неожиданные вещи и у него хватает энергии на десять проектов сразу. Обратитесь к нему с вашим телефоном. А я займусь двигателем. Сделаю его на совесть — тогда и поговорим о коляске. А может, и о телефоне. Идет?

— Идет, — согласился я. Отказывать ему в этой просьбе было бы глупо: человек сам обозначил свой предел и сам предложил разумную альтернативу.

На том мы и расстались. Костович пожал мне руку, поймал извозчика и укатил по Невскому. Я постоял с минуту на тротуаре, глядя ему вслед, и двинулся к дому. Разговор оставил смешанное чувство. С одной стороны — удовлетворение: дело сдвинулось с мертвой точки, двигатель перешел из области фантазий в область чертежей и расчетов. С другой — осторожность: Костович был прав насчет масштаба, и его трезвость одновременно и обнадеживала, и отрезвляла.

Доходный дом встретил меня тишиной. Лампы в подъезде уже зажгли, и желтоватый свет падал на ступени. Я поднялся, отпер дверь и вошел.

Настя стояла посреди залы. Именно стояла — не сидела с книгой, не возилась на кухне. Она застыла у стола, опустив руки, и смотрела куда-то в пустоту перед собой. Выражение лица у нее было непривычное: растерянность пополам с тревогой, словно она вдруг увидела то, чего не замечала раньше.

— Настя? — окликнул я любимую.

Она вздрогнула, обернулась. Несколько секунд смотрела на меня, будто собираясь с духом.

— Роман, — начала она. — Мы теперь живем здесь вдвоем. Ты и я. Больше никого.

Ее голос звучал растерянно и испуганно. Я повесил пальто и подошел к ней. Она не отстранилась, но и не шагнула навстречу. Продолжала стоять, сцепив пальцы, и в ее глазах читалась мысль, которую она наконец облекла в слова: