На следующее утро я проснулся рано, едва за окном посерело. Воскресенье, день тихий, неслужебный. За окнами доходного дома ещё не гремели пролётки, лишь где-то вдалеке звонили к ранней обедне. Настя и Анна уже встали и собирались на службу. Меня тоже не минула сия участь, пусть я и не любитель походов в церковь. Но пропускать ее нельзя — не поймут-с. В этом времени быть атеистом моветон, на тебя станут косо смотреть.

Ближайшая церковь оказалась каменным строением с круглыми куполами. Народу набралось прилично — не протолкнуться. Зато в такой толпе я мог не быть на переднем плане, и можно было лишь отбивать поклоны, а не читать молитвы вместе со всеми, напрягая горло.

Выйдя после службы на улицу, я расстегнул воротник своей рубашки, чтобы дать себе больше воздуха. В церкви было душно, пахло ладаном и потом людей, а тут — свежий ветерок, пытающийся забраться под пальто, хорошо остужал разгоряченное тело. Да уж, церковное служение явно не для меня.

Вернувшись в доходный дом и позавтракав, я задумался, чем заняться. В департаменты сейчас не сходишь, те закрыты. Времени впереди еще полно. Девушки вот уже нашли себе занятие по вкусу и отправились искать портных. Даже если те сейчас не работают, то многие из них живут в своих мастерских и могут принять заказ, или хотя бы дать знать — справятся ли с работой или нет. У меня же было лишь одно дело, которое не требовало походов куда-либо прямо сейчас. Картина для Филатова.

Устроившись у окна с тетрадью, я принялся за работу. Мне предстояло сделать несколько эскизов, чтобы потом выбрать тот ракурс, который точнее всего отвечал бы задаче Филатова — показать корабль в движении, живым, а не застывшим на парадном портрете.

Работа заняла около полутора часов и почти без перерыва. Я делал наброски лист за листом, пробовал наклон мачт, поворот корпуса, угол, под которым ветер наполняет паруса. На первом наброске фрегат шел прямо на зрителя, рассекая волну, и вышел тяжеловатым. Второй я сделал с кормы — но там не хватало стремительности, корабль казался статичным. Тогда я отложил карандаш, потёр пальцы, занемевшие от долгой работы, и начал заново: взял боковой силуэт на полном ходу, с белой пеной у форштевня и крутым креном на правый борт. Линия легла сразу, без правок. Этот третий эскиз я отодвинул в сторону, а рядом положил ещё два, похуже. Перебрав листы, я почувствовал спокойное удовлетворение: работа движется, заказчик увидит не просто готовый ответ, а ход мысли. Пожалуй, завтра с утра и наведаюсь к Филатову — отдам все три, и пусть сам выберет, какой ракурс его «Прохора» кажется ему самым верным.

Девушки вернулись к обеду и тут же напомнили мне о бане. В прошлый раз Туляковские бани оставили самое приятное впечатление, и теперь они желали повторить. Я спорить не стал: после вчерашнего дня на холоде хорошо прогреться, да я и сам привык по воскресеньям париться. Мы собрались быстро и вышли.

Пока добирались до бань, я мысленно гадал — встречу там Федора Михайловича или нет? Вроде как он говорил, что часто туда ходит. Но в этот раз или он уже побывал в бане, или подойдет сюда позже. А может и вообще у него иные на день планы, однако Достоевского в банях не было. А ведь я даже не постеснялся спросить об этом у лакея на входе.

Нам повезло и в банях оказалось немноголюдно. Особенно в части для дворян так очереди вообще не было — рано пришли, наверное, народ позже подтянется.

Я устроился на полке и закрыл глаза, чувствуя, как жар проникает в каждую мышцу. Хоть Достоевского на этот раз я не встретил, зато, когда спустился в мыльную и плеснул на себя ковш холодной, услышал рядом оживлённый спор. Говорили громко, но не крикливо, и в речи проскальзывали словечки, какие я слышал разве что в офицерском собрании: «партитура», «регистр», «а каков переход во втором акте!». На лавке сидел молодой человек лет двадцати с небольшим, круглолицый, со слегка вздёрнутым носом, и растирал плечо мочалкой, что-то доказывая мужчине лет сорока. Увидев мой взгляд, он ничуть не смутился, а, напротив, улыбнулся открыто и спросил:

— А что вы думаете о засилье итальянцев в нашей опере? Неужто мы не способны ставить собственные произведения, опираясь на наш, русский фольклор и мотивы?

— Мне сложно дать вам ответ — я не любитель оперы, — ответил я осторожно.

Тут его собеседник представился, смутив немного парня, что тот-то этого не сделал. И оказалось, что молодого человека зовут Модестом.

О Мусоргском я прежде только слышал от Достоевского, а теперь он сидел в двух шагах и с жаром объяснял, отчего русская опера непременно должна уйти от итальянских штампов. Уже не впервые я встречаю на своем пути людей, достаточно умных и образованных, желающих, чтобы Россия шла своим путем, а не оглядывалась на Запад. В будущем тоже были такие нарративы, и как обычно это было связано в моменты, когда страна проигрывала и становилась на ту тонкую грань, когда можно было ее назвать колонией. А стоило беде отойти, так люди расслаблялись и не видели в Западе угрозы, и наоборот — желали бы многое у него перенять. Что в итоге приводило в западнофильству и новому поражению. И так по кругу.

Особо в спор с Мусоргским я вступать не стал. Иногда поддакивал, иногда с сомнением качал головой, предпочтя больше отмалчиваться. Модест почувствовал это, но к моему счастью у него были иные «свободные уши», и он плотно насел на того мужчину, с которым спорил до моего появления. А я, помывшись, покинул бани. Ощущение чистого тела и приятной неги от недавнего жара словно придало сил, и подняло настроение. Ровно до момента, пока я не увидел своих девушек, рядом с которыми стоял Милашин.

12 — 13 декабря 1859 года

Петербург. Возле Туляковских бань

Иван был напряжен. С того самого разговора с Анной, когда он узнал, что девушка в беде и фактически в заложниках, он не находил себе места. Даже поход в полицию его не успокоил. Милашин прекрасно помнил тот скептический взгляд околоточного надзирателя, который не поверил ему на слово. Не поверить ему! Дворянину! Не желая успокаиваться, Иван уже на следующий день вновь пришел в полицию, чтобы узнать — они сделали хоть что-то по его делу?

— Опрос мы провели. Вы с одной стороны правы — девушки находятся рядом с господином Винокуровым из страха за свою жизнь… — говорил тогда надзиратель.

— Вот! Я был прав! Вы взяли его под арест? — с надеждой спросил тогда Иван.

— Но с другой, — не обращая внимания на то, что его перебили, продолжил надзиратель, — факта запугивания со стороны господина Винокурова не установлено.

— Это как? — не поверил своим ушам Иван. — Вы же сами только что сказали — девушки рядом с ним из страха!

— Они верят в какое-то пророчество, — устало вздохнул тогда полицейский. — Сейчас мы работаем над тем, чтобы установить — существует ли оно, и если да, то было сделано по заказу господина Винокурова или без его участия. Если господин Винокуров не имеет отношения к введению девушек в заблуждение, то мы не можем ничего вменить ему в вину. В этом случае — страхи дам, за которых вы так переживаете, это лишь их страхи. И наказывать господина Винокурова нам тогда не за что.

Милашина потрясло то равнодушие, с каким говорил полицейский. Но большего мужчина от него добиться не смог. И тогда решил действовать сам. Для начала он захотел поговорить с Анной лично, без присутствия посторонних, особенно Винокурова. Но как подгадать момент? Только наняв частного детектива.

Ищейка установил слежку за сестрами Скородубовыми в тот же день. И моментов, когда они были в отрыве от Романа, хватало. Да вот беда — сам Милашин в это время не мог к ним подойти. Как назло его начальник не давал Ивану отлучиться со службы, а когда появлялось свободное время, девушки были уже в компании Винокурова. Оставалась одна надежда — что в свой выходной день он все же сможет с ними поговорить. Правда совсем уж полагаться на удачу Милашин не стал. Получив от ищейки сведения, что Скородубовы с Винокуровым отправились в Туляковские бани, Иван решил действовать. Он понимал, что лишь в банях девушки будут отдельно от Романа, а потом вновь объединятся и могут уже до самого вечера не расстаться. А в будни на Милашина опять насядет начальник, и выкроить минутку на разговор не выйдет.