— А девочки? — спросила Настя, и я по ее тону понял, что вопрос для нее важен.

— О девочках пока говорить трудно, — Корф развел руками. — Но я убежден, что со временем — да. Женщина, которая ведет хозяйство и растит детей, тоже должна быть грамотной.

Анна тихо сказала сестре что-то одобрительное. Настя кивнула.

— Если говорить о Саратовской губернии, — продолжил я, — то там, на мой взгляд, школу стоит размещать не в глухой деревне, а ближе к уездному центру. Чтобы выпускник мог при желании продолжить обучение или сразу найти место. Кроме того, я планирую закладывать там предприятия — пока не готов говорить о деталях, но скажу так: мне нужны будут люди, способные работать с механизмами. И школа, о которой вы говорите, стала бы для меня прямым подспорьем.

Корф отложил карандаш и посмотрел на меня с интересом.

— Я рад, что не ошибся в вас, Роман Сергеевич. Значит, вы готовы меня поддержать, несмотря на загруженность?

— Одно другому не мешает, — ответил я. — Если изначально прописать в моей версии реформы не только закладку предприятий, но и создание ваших школ, в которых будут обучаться будущие работники, то это уже комплексный подход. Такое будет принято с гораздо большим энтузиазмом. Да и крестьянин, который научится читать и считать, на фабрике принесет больше пользы, чем неграмотный батрак. Империя от этого только выиграет.

Сестры слушали внимательно, но я видел, что подробности школьного устройства их занимают меньше, чем общая картина. Настя переводила взгляд с меня на Корфа, явно радуясь тому, что разговор идет мирно и содержательно. Анна изредка задавала короткие вопросы — о том, где живут учителя, кто будет платить за учебники — и, получив ответ, снова умолкала. Чувствовалось, что тема для них новая, но небезразличная.

Мы проболтали с Николаем Александровичем до позднего вечера и расстались весьма довольные друг другом. Время определенно было потрачено не зря!

15 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я поднялся рано, еще затемно. За окном шел мелкий снег, фонарь на углу покачивался под ветром, и желтое пятно света дрожало на заснеженной мостовой. Сестры еще спали — во всяком случае, из их комнаты не доносилось ни звука. Одевшись, я наскоро выпил чаю, который заварил себе сам, и принялся за тренировку. Привычная нагрузка позволила взбодриться, а в голове тем временем формировался план на день. Первым делом — в полицию. Милашина надо наказать, да и в целом желательно закрыть вопрос с ним так, чтобы больше не ждать от него каких-то угроз или проблем. Затем уже стоит поработать над картиной для Филатова. Уже среда, затягивать с этим делом не стоит, а то нарушу свое обещание завершить работу к воскресенью. Ну а потом уже должен и третий инженер прийти. Очень надеюсь, что с ним промашки, как с предыдущими, не выйдет.

До полицейского участка я добрался пешком за четверть часа. Благо было недалеко, да и прогуляться захотелось по улицам столицы. Участок помещался на первом этаже казенного здания; в узком коридоре пахло сырым сукном и дешевым табаком. Дежурный офицер, пожилой, с усами, пожелтевшими от курения, выслушал меня без особого интереса и указал на дверь в конце коридора. За дверью обнаружилась небольшая комната с письменным столом, за которым сидел пристав. Он был молод, лет тридцати, с пробором и аккуратно подстриженной бородой. На вид — человек, старающийся выглядеть значительнее своего положения.

Я представился, коротко изложил суть дела и положил перед ним заранее составленную бумагу — заявление о клевете, в котором значилось: дворянин Иван Сергеевич Милашин распространял обо мне и моих близких ложные сведения, а именно — утверждал, будто я против воли держу подле себя двух девиц. Я присовокупил к заявлению телеграмму от Волошина, подтверждавшую ложность его слов.

Пристав прочитал бумагу дважды, взглянул на телеграмму и хмыкнул.

— Милашин, — проговорил он, пробуя фамилию на язык, как пробуют незнакомое вино. — Что-то я о нем уже слышал.

— Он обращался в ваш участок со своей клеветой, может оттуда? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Пристав задумчиво кивнул и записал что-то в журнале. Дальнейшая процедура много времени не заняла: офицер снял с меня короткие показания, переписал их набело и дал подписать. Я расписался. Он присыпал чернила песком, подул и закрыл журнал.

— Заявление принято, — сказал он. — Уведомим вас о ходе.

Выйдя на улицу, я постоял с полминуты на крыльце. Снег перестал идти, а ветер гнал по мостовой сухую крупку. На душе было спокойно. Не злорадно, а именно спокойно — как бывает, когда поступил правильно.

К съемной квартире я вернулся около десяти. Тихон доложил, что барышни позавтракали и отправились к модистке — вчерашний визит к барону, видимо, разбередил в них желание пополнить гардероб. Я велел подать завтрак, а сам прошел в гостиную, где в углу, у окна, стоял мой дорожный мольберт.

Вчера на работу над картиной не осталось ни времени, ни сил. Но сегодня именно с нее я решил начать свой рабочий день. Откладывать дальше — лишь повышать риск невыполнения своего обещания. Эскиз, одобренный Федором Алексеевичем, у меня имеется. Теперь нужно перенести все это на полотно.

Я разложил на столе кисти и краски и закрепил на мольберте лист акварельной бумаги — не холст, для акварели холст не годится. Бумага была хорошая, плотная, веронской выделки. Надо кстати будет Тихона отправить пополнить мою канцелярию, а то она к концу подходит. Рядом поставил банку с водой и чистую тряпицу.

Эскиз я приколол булавкой к верхней перекладине мольберта. Фрегат на нем был изображен в легком развороте, носом к зрителю. Три мачты, прямые паруса на фок- и грот-мачтах, косые на бизани. Корпус вытянутый, с чуть приподнятым баком. Филатов хотел именно этот ракурс — динамичный, но без излишней парадности.

Именно им я первым делом и занялся. Контур фрегата я прорисовал тонкой кистью, едва касаясь бумаги. Черный с добавлением капли сепии — не резко, а мягко, чтобы линия не спорила с будущей заливкой. Носовую часть я сделал чуть более детальной: бушприт, якорный клюз, планшир. Чуть позже, когда краска схватилась, я прошелся по корпусу полутонами: тень у ватерлинии, блик на скуле.

Работа пошла. Я перестал замечать время. Пальцы мои, все еще державшие форму пера после вчерашнего департамента и утреннего полицейского протокола, вспоминали кисть — чуть иначе, но тоже привычно.

За первый час я успел наметить мачты и паруса. Здесь требовалась осторожность: белила в акварели — вещь почти бесполезная, парус должен оставаться чистой бумагой. Я работал по краям, заливая тени в складках, а центральные части просто обходил кистью. Грот немного надувался ветром, фок был поставлен прямее. На бизани я сделал косой парус чуть приспущенным — так, как показывал мне когда-то отец на картинках из морского атласа.

За окном время стремилось к полудню. Завтрак уже остыл, а я так и не притронулся к нему — слишком был поглощен работой. Пальцы правой руки были в краске, тряпица промокла насквозь.

Закончив с прорисовкой судна, я перешел к фону. Небо заложил по мокрому — бледная синева с переходом в сероватый тон у горизонта. Пока бумага подсыхала, смешал на палитре морскую воду: синий кобальт с добавлением изумрудной зелени, чуть жженой сиены, чтобы убрать ядовитость. Море у фрегата должно быть не южное, не лазурное, а северное — холодное, с металлическим отливом. Я провел кистью несколько длинных мазков, оставляя ближе к горизонту более светлую полосу.

Через полчаса фон тоже был готов. Я отступил на шаг, оценил. Небо и море легли ровно, без грязи.

Еще раз отойдя от мольберта, я посмотрел на картину издали. Фрегат стоял на воде уверенно, в осанке его было достоинство — не парадное, а рабочее. Мне нравилось то, что получалось.

— Бурлып… — не выдержал мой желудок издевательства над собой.