'Милостивый сударь Роман Сергеевич!

Спешу обрадовать Вас: патенты на скрепки, зажимы для бумаг и пишущий инструмент с шариком — так я поименовал Вашу ручку в описании — получены. Английский департамент сработал хоть и с небольшими задержками, но без активного сопротивления. Все три патента оформлены на Ваше имя, гербовые пошлины уплачены, копии свидетельств при сем прилагаю.

Далее — о деле, которое я взял на себя смелость решить, не дожидаясь Вашего ответа и помня нашу договоренность. Нашелся покупатель лицензии на производство всей канцелярской тройки: контора Джона Диккенсона весьма заинтересовалась Вашим изобретением и решила расширить свой ассортимент. Так же я веду переговоры с другой, даже более весомой, мануфактурой — Ватерлоу и Сыновья. Они занимаются в основном печатью бланков, марок и титульных листов к книгам, но желают зайти и на другие рынки канцелярской продукции. Поэтому конторе Диккенсона я на свой страх и риск не стал продавать исключительную лицензию. Ваш процент с продаж — один к десяти от оптовой цены, отчетность ежемесячная, право расторжения при нарушении. Первое отчисление — тысяча восемьдесят рублей ассигнациями. Напоминаю, что согласно нашей договоренности, половина средств идет мне, как вашему представителю…

На этих словах я задумался. Не припомню, чтобы мы договаривались на пятьдесят процентов. Вроде меньше было? Черт его знает, давно наш разговор был, а письменного подтверждения у меня сейчас на руках не имеется. Но даже так — все равно без Кряжина и этих денег мне не видеть. Потому я продолжил читать письмо.

Вторая половина уже переведена на Ваш счет в банке. Сумма подтверждена приходным ордером, который Вы найдете в конверте.

Понимаю, что пятьсот сорок — не те деньги, что Вы получили за генеральную лицензию на унитазы, однако дозволю себе напомнить: та сделка была разовой — мы продали генеральную лицензию, да и скажу прямо — пока эти унитазы не вошли в широкий обиход среди европейкой знати. Потому в ближайшее время вряд ли там стоит ждать новых отчислений. Канцелярия же товар расходный: скрепки будут покупать пачками, зажимы — дюжинами, ручки будут расходиться поштучно, но каждый день. Через месяц ждите новое отчисление, и я почти уверен, что оно окажется больше первого, едва покупатели распробуют новинку.

И последнее. Игорь Вишнев, мой помощник, наконец добрался до меня. Ваши бумаги он все довез и теперь рвется в бой.

Засим остаюсь Ваш верный поверенный в делах, Д. Б. Кряжин'.

Я сложил письмо и убрал в портфель вместе с копиями патентов и приходным ордером. Пятьсот сорок рублей — меньше, чем в прошлый раз, но Кряжин прав: унитазы — не тот товар, который сейчас массово востребован. Нужно время, пока они войдут в каждый дом и даже квартиру. А канцелярия будет работать как часы: каждый месяц — новое отчисление. Публика еще распробует скрепки, и довольно скоро, этот Диккенсон озолотится, а вместе с ним — и я.

Я подошел к окошку и уточнил у клерка: деньги действительно зачислены — сумма совпала с указанной в письме. Теперь на счету лежало больше полутора тысяч, не считая наличных в кармане. Просто отлично! Я даже начинаю ощущать себя обеспеченным человеком.

Дома меня встретили шумом. Едва я переступил порог, как из гостиной вылетела Настя — в домашнем платье, с распущенными волосами и телеграфным бланком в руке. Аня стояла в дверях комнаты, тоже взволнованная, но, как всегда, более сдержанная.

— Роман! Телеграмма от папá! — Настя буквально сунула листок мне в лицо. — Мы уже прочли, но ты послушай!

Она отступила на шаг, выпрямилась и зачитала вслух — с выражением, как со сцены, хотя голос дрожал от плохо скрываемой радости, перемешанной с негодованием:

— «Получил известие о вас от Милашина, его словам не верю, люблю, жду писем, отец».

Настя опустила бланк и посмотрела на меня горящими глазами.

— Ты понимаешь? Этот подлец Милашин писал нашему отцу! Хотел опорочить тебя в его глазах! Слава богу, папа во всем разобрался!

— Или просто тебе верит больше, чем этому Милашину, — тихо заметила Аня.

Она подошла ближе. В глазах нет улыбки, зато плескается некое глубокое спокойствие, чего я не видел у нее в последние дни.

— Милашин поторопился, — сказала она негромко. — Значит, переживает, что ты сможешь его засудить. Хотел надавить на нас через нашего отца. Такое оставлять без ответа нельзя.

Я взял бланк из рук Насти и перечитал сам. Почерк телеграфиста — ровный, казенный, но за канцелярскими словами стоял живой голос Скородубова, которого я уже успел узнать: прямой, вспыльчивый, но способный признать неправоту. Редкое качество, и тем более ценное. А главное — в этот раз он не стал верить незнакомцам, что сильно радует.

— Ты права, — сказал я, возвращая бланк. — Надо сходить в полицию и узнать — что там с моим заявлением. А то что-то они подозрительно молчат. Зато по наводке Милашина быстро ко мне примчались.

Настя вдруг бросилась мне на шею — порывисто, без оглядки на сестру. Обняла, прижалась щекой к плечу и прошептала:

— А может — ну его? Этого Милашина? Зачем тратить на него время?

— Ты забыла, что вы испытали от его слов? — удивленно покосился я на любимую.

По телу Насти пробежала мелкая дрожь — нет, ничего она не забыла, просто не хочет снова сталкиваться с этим человеком.

— Нет уж, за все в этой жизни надо держать ответ, — твердо заявил я. — И я пойду в полицию, узнаю — как идет ход с моим заявлением о клевете Милашина. Сегодня же!

18 декабря 1859 года

Петербург

В полицейский участок я отправился сразу после обеда. Тот самый, куда меня приводили по навету Милашина. Дежурный у входа узнал меня — хмыкнул в усы и проводил к околоточному надзирателю.

Устим Корнеевич сидел за столом, заваленным бумагами, и пил чай из жестяной кружки.

— Винокуров? — он поднял глаза и отставил кружку. — По делу о клевете? — сразу догадался он о причине моего визита.

— По нему самому.

— Присаживайтесь.

Я сел на деревянный стул с продавленным сиденьем. Надзиратель порылся в папках, вытащил одну, раскрыл. Пошелестел страницами, пробежал глазами. Я старался не выказывать нетерпения, хотя внутри подрагивало.

— Ну что сказать, — проговорил он наконец. — Мы ваше заявление рассмотрели. Все обстоятельства, которые вы указали, подтверждаются. Есть показания свидетелей — сестры Скородубовы дали подробные объяснения, их слова сходятся, — а мне вот девушки не говорили, что их уже полиция опрашивала. Надо же, скромницы какие. — Факт распространения господином Милашиным сведений, порочащих вашу честь, задокументирован. В общем, оснований для отказа в возбуждении дела нет.

Он сделал паузу, отхлебнул чаю.

— Однако сами понимаете: дело это не уголовное в том смысле, чтобы бежать и хватать. Клевета — производство долгое. Сейчас материалы переданы в суд, но ближайшее заседание будет не раньше февраля. До тех пор — ждать.

— Февраля? — переспросил я.

— Февраля, — подтвердил он. — Может, и позже. У судей свой порядок, свои очереди. Если, конечно, стороны не договорятся между собой.

Я помолчал. Февраль — это почти два месяца. А к тому времени я рассчитывал уже завершить все дела в Петербурге. Поручение Великой княгини по крестьянской реформе, встречи, патенты — если все пойдет своим чередом, то к февралю меня в столице уже не будет. Застрять здесь еще дольше из-за тяжбы с Милашиным — нет, это не входило в мои планы.

— Устим Корнеевич, — сказал я, подавшись вперед, — а вы не могли бы оказать мне услугу? Передайте господину Милашину, что дело на него заведено. И добавьте — его задумка с отцом девушек не сработала.