— Будет исполнено.

Дворецкий черкнул в списке и удалился. Елена Павловна закрыла папку и прошлась еще раз по залу, теперь медленнее, уже не проверяя хозяйство, а размышляя.

Она обещала позвать юношу еще раз — это раз. Обещать-то обещала, но не только ради любезности. Ей хотелось посмотреть, как продвигается его работа. Самарин уже докладывал — дважды, кажется — что дело идет. Винокуров собрал кое-какие данные по Саратовской губернии, даже попросил телеграмму к губернатору за ее подписью, чтобы ускорить сбор сведений. Самарин ей эту телеграмму приносил — она прочитала, подписала не раздумывая. Если человек работает, ему надо помогать. А губернатор скорее ответит на запрос с ее подписью, чем на частное письмо. Это даже не протекция — просто здравый смысл.

Хотелось увидеть, что у него получается. План освобождения крестьян для одной отдельно взятой губернии — задача нешуточная, и не всякий в его возрасте взялся бы. А этот взялся. И молчит пока, не просит отсрочек, не жалуется. Любопытный молодой человек.

Она подошла к одному из кресел, провела рукой по обивке — не пыльно — и усмехнулась про себя. Еще ей хотелось признаться Роману в одном маленьком заимствовании. В прошлый раз, когда он приехал, она не удержалась и мельком заглянула в его карету — уж так он расхваливал ее и свою печку. Маленькую, аккуратную, встроенную под сиденье. Вот она и заинтересовалась. Позже велела своему мастеру осмотреть карету Винокурова, пока тот был в салоне, и сделать такую же. Мастер справился — теперь в ее экипаже тоже стоит печка, и ездить в эту промозглую петербургскую зиму стало куда уютнее. Хотелось поблагодарить юношу — просто, по-свойски, без чинов. Не награждать официально, а сказать: знаете, а ваша идея пригодилась. Спасибо.

Впрочем, само приглашение в салон — уже своего рода награда. Елена Павловна это понимала и знала, что гости тоже понимают. Повторное приглашение — это знак. Внимание. Признание, что человек интересен не однажды, а впредь. Роман, кажется, это оценит.

И наконец, ей было просто любопытно. Кто он такой, этот молодой провинциал, который сочиняет странные, ни на что не похожие песни, рисует акварели, лезет в крестьянский вопрос с горячностью реформатора и при этом ведет себя без тени подобострастия? Какие у него планы? Чего он хочет — карьеры, денег, покровительства? Или что-то еще, менее отчетливое? Прошлого разговора было мало, чтобы это все понять.

Она села в кресло, поставила папку на колени и стала еще раз просматривать список — теперь уже с мыслью о том, как рассадить гостей, чтобы вечер вышел живым, а не парадным. И надо подумать, куда тогда уместить Романа с его дамами.

16 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я отложил кисть и отступил на шаг от мольберта. С самого утра работал над завершением картины для Филатова. Фрегат ожил — корпус лег плотным серо-синим тоном, паруса я сделал полными, будто ветер надул их всерьез, а вода у форштевня вспенилась белыми мазками. Я прищурился, оценивая. Тень под кормой, пожалуй, можно было бы еще подправить, но в целом — готово. Федор Алексеевич должен остаться довольным, а большего мне и не нужно. Больше шести часов возился. А все из-за необходимости прорисовать много мелких деталей, расположенных рядом. Приходилось по многу ждать, пока мазки подсохнут и можно будет сделать еще один — выверенный, который добавит объема или подчеркнет деталь.

В дверь постучали. Вытерев руки тряпкой, перепачканной синим и белым, я пошел открывать. На пороге стоял вестовой — молодой, подтянутый, в форме лакея Михайловского дворца. Он щелкнул каблуками и протянул запечатанный конверт.

— Ее Императорское Высочество Великая княгиня Елена Павловна приглашает вас с дамами сегодня в салон. К восьми часам. Извольте ответить.

Я взял конверт, сломал печать и пробежал глазами текст — так и есть: сегодня, к восьми, Михайловский дворец, просят быть с Анной и Анастасией. Не забыла обо мне Елена Павловна, что радует. Да и как забыть, если до того мне Самарин прислал записку, что удалось договориться с Великой княгиней, и телеграмма губернатору Саратова уже отправлена за ее подписью?

— Передайте, что буду. С дамами, — ответил я ожидающему парню.

Вестовой кивнул и ушел. Закрыв дверь, я повернулся на звук тихих шагов — Анна и Настя уже стояли в коридоре. Видимо, услышали стук и вышли.

— Кто? — спросила Настя.

— Приглашение, — я показал конверт. — От Великой княгини. Сегодня вечером мы все вместе пойдем в ее салон.

Настя тут же удивленно округлила глаза:

— Сегодня⁈ — воскликнула она испуганно.

— Да, — кивнул я, не понимая ее паники.

— Но наши платья! — этот вопль ее души все расставил по своим местам. А Настя повернулась к сестре. — Анна, они же еще не готовы!

Аня нахмурилась, но быстро взяла себя в руки — она всегда переходила от паники к делу быстрее Насти.

— Мы были у модистки. Кое-какие платья мы все же взяли. Да и она говорила о новом поступлении.

— Но это же совершенно не то, в чем мы хотели пойти к Ее Высочеству!

— Особого выбора у нас нет, — Аня взяла сестру за руку и улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда немного успокаивала Настю. — Успеем. До восьми еще много времени. Съездим, посмотрим, что у нее нового появилось, а потом вернемся. В конце концов можно и в тех, которые мы уже взяли, платьях пойти. Не в старом же ехать.

— Ну-у… может ты и права, — неохотно кивнула Настя, уже мысленно перебирая то, что висело в шкафу, — то лиловое, которое мы у нее взяли, очень даже элегантно смотрится.

— Вот видишь. Не о чем волноваться.

Я стоял, прислонившись к дверному косяку, и молча смотрел на них. За несколько недель совместной жизни я успел заметить, что обсуждение нарядов — это их способ справляться с волнением. Говорят о платьях — значит, успокаиваются, берут ситуацию под контроль.

— Значит, решено, — сказал я. — Сейчас едете к модистке. Я тоже приведу себя в порядок. В шесть — дома, в семь выезжаем.

— А гостинцы? — вдруг спохватилась Настя. — В салон принято что-то приносить?

— Ничего не нужно. Елена Павловна не тот человек, который ждет подношений. Достаточно того, что мы приедем, — ответил я.

Сестры переглянулись и ушли собираться. Я вернулся в гостиную, к мольберту. Взял было кисть, чтобы поправить тень под кормой, но не стал — отложил. Картина была хороша. Тронешь лишний раз — испортишь. Сполоснув руки в тазу, вытер их и задумался.

Приглашение пришло вовремя — даже удачнее, чем могло бы. Самарин сообщил, что телеграмму Елена Павловна подписала, но не грех и лично ей рассказать о ходе моей работы. Не на бегу, не через посредника, а в салоне, в спокойной обстановке, когда никто не торопится и можно говорить по делу. Заодно уточню, когда можно ждать результата от отправления той телеграммы.

И еще — просто хотелось ее увидеть. Было в Елене Павловне что-то, чего я не встречал в петербургских салонах: она слушала. Не ждала паузы, чтобы вставить свое, не оценивала тебя как возможный актив, а именно слушала — с интересом, с вниманием, иногда чуть склонив голову набок. За два моих визита я успел это оценить, и теперь, когда в руках оказался конверт с ее приглашением, поймал себя на том, что рад. Не из тщеславия — из любопытства. Хотелось понять, что она скажет о работе, как отнесется к моим расчетам, посчитает ли их дельными. И еще — захочет ли говорить о чем-то, кроме дела.

Сложив кисти в стакан, я накрыл акварель чистой тряпкой и пошел переодеваться.

Царицын. Квартира Скородубова

Клару Васильевну мужчина нашел у нее в комнате. Няня убиралась и при появлении офицера всплеснула руками от неожиданности:

— Петр Егорович! Уф, напугали. Что-то случилось? Вы рано вернулись, — заметила она, покосившись в окно, где еще солнце не село за горизонт.

В комнатке было чисто, тепло, пахло сушеной мятой. На подоконнике стояли горшки с геранью, на столе — вязанье. Скородубов сел на предложенный стул, снял фуражку, положил на колено.