Взяв листок, я с интересом его развернул, кто это мне на этот раз весточку прислал?

«От Волошина», — заметил я подпись и собрался. Пробежал глазами строки… И облегченно выдохнул. Волошин сообщал, что запрос из Петербурга уже был и его проверили, но никакого дела против меня в Царицыне не заводилось и не значится. Все чисто. О чем и в столицу Шаповалов отписал.

Я перечитал телеграмму дважды. Потом опустился на стул — тот самый, где сидел инженер — и усмехнулся. Милашин блефовал. Или сам заблуждался, считая, что дело решенное. Строил из себя мнимого спасителя, грозил полицией — а за душой у него не было ничего. Только домыслы, в которые он сам поверил и пытался убедить в том остальных.

Первой мыслью было плюнуть и забыть. Но я вспомнил лица сестер в тот день у Туляковских бань — их страх, растерянность. Вспомнил, как Настя вцепилась мне в рукав, а Анна смотрела на Милашина с ужасом, не сомневаясь, что его слова — правда. И понял, что просто забыть не выйдет.

В памяти всплыла история, когда меня вот также оклеветали. Когда еще летом Канарейкин обманул Скородубова и тот примчался ко мне с обвинениями в воровстве и обмане. Потом-то все выяснилось, а там и у меня с Настей отношения начались, и я хотел плюнуть на клеветника. А вот Скородубов прощать Канарейкина не захотел. И подал на того заявление в полицию о клевете. Закончилось в итоге все моим знакомством с Борисом Романовичем и выплаченной Канарейкиным компенсацией.

А что, если повторить этот маневр? Подать на Милашина в суд за клевету. Не ради денег, конечно. Ради того, чтобы охладить его пыл. Судебное дело, даже начатое, заставит его понервничать. А если присовокупить требование возмещения ущерба — так и кошелек у него потрясти не грех. Может, тогда одумается и перестанет разбрасываться угрозами.

Я посмотрел на часы. До выхода к Корфу оставалось чуть больше часа — надо было привести себя в порядок и дождаться сестер. Посещение полицейского участка я решил отложить на завтрашнее утро. Сперва — визит к барону, а уж потом — правосудие.

Квартира, которую снимал Корф, находилась на Литейном. Дом не новый, но добротный, с широкой лестницей и газовыми рожками в подъезде. Мы поднялись на второй этаж. Настя поправляла манжету, Анна оглядывала лепнину с таким видом, будто приценивалась. Обе надели лучшее из того, что нашлось в шкафу, и, надо признать, смотрелись очень достойно.

Дверь открыл сам барон. Он был в домашнем сюртуке темно-синего сукна. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, и как я знал — еще не женатый. Улыбнулся широко, поклонился сестрам, мне пожал руку крепко, по-свойски.

— Проходите, господа. Ужин почти готов, а пока могу предложить чай или что покрепче.

Гостиная, куда он нас провел, была обставлена просто: диван, несколько кресел, круглый стол, книжный шкаф у стены. Никаких портьер с кистями и бронзовых канделябров — сразу видно, человек живет здесь временно и не гонится за столичным лоском. На столе лежала раскрытая книга, рядом — стопка бумаг с пометками на полях.

— Вы, кажется, из Екатеринославской губернии, — припомнил я наш разговор в салоне, усаживаясь в кресло. Сестры расположились на диване. — Долго еще в Петербурге задержитесь?

— Именно так, — Корф сел напротив, отвечая на первый вопрос. — Имение у меня там, в Александровском уезде. Нет, скоро уже думаю отбыть. Потому и прислал вам письмо. Если помните, в Петербург я приехал по делам, связанным — хоть и не напрямую — с подготовкой крестьянской реформы. Потому и позвал вас. Как я слышал, вы тоже к этому делу теперь имеете некое отношение.

Он сделал паузу, давая понять, что это не простая светская беседа, а предмет, который его глубоко занимает. Анна чуть подалась вперед; Настя, наоборот, откинулась на спинку дивана, но взгляд держала внимательный.

Тут служанка принесла нам чай, спросив попутно, где накрывать стол — на кухне или в гостиной. Барон махнул рукой, указывая на стол неподалеку от нас, и вернулся к разговору.

— Дело в том, — продолжил Корф, — что я довольно близко знаком с Юрием Федоровичем Самариным. Познакомились мы еще когда я служил в департаменте юстиции, и с тех пор переписываемся. В салон Великой княгини я попал именно по его протекции. Самарин — человек, глубоко убежденный в том, что освобождение крестьян невозможно без просвещения. И я с ним полностью согласен.

Он взял со стола одну из бумаг, повертел в пальцах и отложил.

— Когда я приехал в свое имение после долгого отсутствия, то обнаружил, что большинство крестьян либо вовсе неграмотны, либо едва разбирают по складам. Священник при храме ведет занятия для детей — но, во-первых, нерегулярно, во-вторых, дальше Псалтири и часослова дело не идет. И это меня, признаться, поразило. Люди живут на земле, обрабатывают ее, платят оброк, а подписать собственное имя не могут.

Тут я его понимал. Сам столкнулся с тем же на своих землях.

— Вы хотите это исправить, — утвердительно сказал я.

— Хочу, — Корф кивнул. — Но те меры, которые сейчас обсуждаются — передача начального обучения в ведение приходов с расширением их полномочий в этом вопросе — меня не устраивают. Священник и так занят службами, требами, хозяйством. Ждать от него систематического преподавания наивно. Нужны отдельные школы. Со своими учебниками, с учителями, которые понимают, чему и зачем учат.

— Свои учебники? — переспросила Анна.

— Именно, — барон повернулся к ней. — Азбука, начальная арифметика, краткие сведения по географии и истории — все, что нужно крестьянскому мальчику, чтобы со временем стать, к примеру, работником на фабрике или приказчиком. Отмена крепостного права откроет перед крестьянами новые горизонты, но они не сумеют ими воспользоваться без соответствующего образования, и тогда нет большого смысла — получили они свободу или нет. Существующие пособия для гимназий здесь не годятся — они для другого круга писаны. Я хочу составить собственный курс. Небольшой, ясный, применимый к деревенской жизни.

Служанка закончила накрывать стол, и мы пересели за него. Но разговор наш прервался ненадолго. Даже и не прервался вовсе — Николай Александрович продолжил говорить, изредка черпая ложкой суп.

— Самарин меня в этом начинании поддержал, — рассказывал он. — Он тоже заметил, что после освобождения крестьянам придется как-то устраивать свою жизнь. Кто-то останется на земле, но многие ведь пойдут в города, на фабрики, на стройки. Империи нужны рабочие руки — но не просто руки, а с головой. Даже на заводе надо уметь прочесть чертеж, записать расчет, понять инструкцию. Без этого — только черная работа, а это путь в никуда.

Я слушал Корфа и чувствовал, как его слова ложатся на мои собственные мысли — те, что я вынашивал последние дни. Предприятия, которые я планировал создать в Саратовской губернии в рамках моей версии реформы, требовали грамотных рабочих. Заводы требовали не темного человека с сохой, а грамотных специалистов. Даже на самом низком уровне нужна дисциплина и понимание технического процесса. Школа, о которой говорил барон, была не просто богоугодным делом, а практической необходимостью.

— Позвольте спросить, — сказал я, положив ложку и взяв чашку с чаем. — Какими вы видите школы на практике? В Саратовской губернии, например. У меня там есть определенные интересы, и я хотел бы понять, что можно сделать.

Корф оживился. Служанка стала убирать грязную посуду и по его приказу принесла ему чистый лист бумаги с карандашом. Он начал рисовать на нем схему — быстро, увлеченно.

— Школа, на мой взгляд, должна быть привязана не к приходу, а к волости, — заговорил он. — Одна на несколько деревень. Учитель — человек со стороны, подготовленный, на жалованье. Занятия — с октября по март, когда полевых работ нет. Три зимы подряд — и крестьянский мальчик, приходя в школу, получает минимум: чтение, письмо, счет до дроби, основы Закона Божьего. Этого достаточно для начала. Дальше — если способен — можно отправлять в уездное училище.